Глеб Шульпяков
Камбоджа
-
- Камбоджа
- ЖИВОЙ ДНЕВНИК
День первый, Бангкок
Перед отъездом я купил три книги, которые в другом случае не купил бы никогда. Это триллер Джона Бердетта «Бангкок-8», сборник Юза Алешковского и «Лев Толстой в поисках истины. Из дневника писателя». Первую чтобы иметь в городе знакомых, пусть даже вымышленных, вторую чтобы иметь под рукой живой источник нецензурной речи, а третью – для моральных ориентиров в мире юго-восточной зыбкости.
Последний раз я был в Бангкоке осенью, проездом в Лаос. Поселился рядом с Каосан-роуд, в коматозном отеле - где-то здесь жили герои моего романа «Цунами». Слоняясь по переулкам, постоянно искал их след. Натыкался, вспоминал, «как это было». Те, вымышленные ощущения. И тут же одергивал себя: «это не со мной», «не я». «Это с ними». Но чувство утраты не отпускало.
В этот раз все было наоборот. Я въехал в гигантский сетевой отель. В отелях такой категории персонал 24 часа занят обустройством вашего комфорта – до вас им нет никакого дела, кроме того, что вы мешаете им работать. И возникает тот же эффект – анонимной заброшенности – что и в дешевых гостиницах. То, что нужно.
От пирса плавал челнок, каждые четверть часа. Пересекаешь реку, садишься на sky-train и через пять минут ты в центре. В одном из центров города, точнее. Если раньше я видел этот город с земли, с воды или с крыши небоскреба, то надземка дает вид с балкона первого яруса. Ее идея проста, обмануть трафик, поднявшись над ним. Поезд плывет вровень с крышами бетонных курятников, мимо офисных витрин. За которыми работают клерки, и это видно. Меж небоскребов то и дело разверзаются пропасти улиц, забитых машинами, похожими на модельки из детства (розовые, зеленые, красные). И снова окна, крыши храмов, чердаки и антенны. Из кондиционера хлещет ледяной воздух. Над каждым окном вагона вмонтирован телевизор, по нему мелькает пестрая реклама. Так что в рамку взгляда попадют сразу две раельности, искусственная и настоящая. Побеждает искусственная, конечно.
Собственно, их было два, сетевых отеля на город, и оператор просто перепутал. Так я очутился на отшибе. Мне хотелось узнать, можно ли перебраться в отель той же сети, только здесь, в центре. Но мест в гостинице не оказалось, и я стал бесцельно бродить вокруг.
Оказалось, что башню отеля воткнули как раз над знаменитым кварталом Nana-plaza. Это небольшой пятачок каре размером с баскетбольную площадку, обнесенный трехъярусным зданием, забитым барами, где можно купить девушку.
«Было двадцать минут первого – время, когда в большой ирге наступает наивысший момент. Застенчивые мужчины, весь вечер отвечавшие "нет", внезапно ощущают желание, подогретое спиртным и неусыпным вниманием обнаженных женщин. Их начинает пугать перспектива возвратиться в отель одному – это кажется более безнравственным и преступным против самой жизни, чем связь с проституткой». Джон Бердетт. "Бангкок-8"
День второй, Бангкок-Пном Пень
- Нравится? – таксист кивает на аэропорт. Гигантское здание собрано из стальных штанг, между которыми натянута, как в шапито, парусина. Для здешнего климата идеальное решение, дешево и эффектно, ничего не скажешь. – Это построил мэр Бангкока. Недавно его посадили, много воровал. – Вздыхает.
Я отвечаю, что наши мэры в этом пункте похожи. - В смысле, наш тоже ворует.
То, что Пном Пень большой город, становится ясно в самолете – немалый аэробус забит под завязку. Лететь всего час, но «Тайские авиалинии» держат марку, успевают подать ужин. Роняя подносы, собирают посуду уже на посадке.
- Русский? – спрашивает парень рядом. - Откуда знаешь? - Я поворачиваю голову. - Шрифт, - он кивает на мою книгу.
Камбоджиец, родом из провинции, летит вторые сутки из Европы, где оказался впервые, на какой-то выставке. Английский выучил в Сингапуре. «Я много путешествую, но в основном здесь, в Азии». И я понимаю, что Европа для него такой же бессмысленный звук, как для меня Малайзия или Суматра. Филиппины.
То, что Пном Пень крупный город, ясно, когда опадаешь в аэропорт. По сравнению с лаосским во Вьентьяне он вдвое больше, современнее. Визу дают на прилете, но чтобы не стоять в очереди, можно оформить e-visa по интернету, дома. Заполняешь на сайте их МИДа анкету, прикрепляешь фото, счет карты – и получаешь файл в течении трех суток.
«Килинфил?» - предлагает на пути в гостиницу шофер. Я смотрю на тротуар, где вповалку спят калеки и нищие. «Килинфил» это «killing fields», места массовых казней, недалеко от Пномпеня. Судя по таксисту, первая позиция среди достопримечательностей. - Нет, не хочу.
В узком как пенал лобби пахнет благовониями, полумрак. Я прохожу между одинаковыми скульптурами Будды. Пусто, никого нет. Когда меня окликают, замечаю, что за огромным столом красного дерева сидит крохотный консьерж. Над столом одна голова, и торчат из-под фирменной кепки уши. Он серьезен и печален – несмотря на юный возраст.
- В девять утра шум, будет ремонт в соседнем здании. – Предупреждает сразу. Его лицо становится скорбным, как будто он все наперед знает. – Мы ничего не можем поделать.
Мой номер на самом верху, в мансарде. За окном в темноте угадывается стройка, за стройкой чернеет Меконг, по которому плавают туда-сюда иллюминированные кораблики. Между комнатой и туалетом внутренний дворик – «private garden» как было сказано у них на сайте. Два кресла, сверху крыша из циновки.
«Интернет?» - спрашиваю, обливаясь потом. «Пять долларов в сутки». Консьерж достает из кармана провод, мы подключаемся, но связи нет. Он уходит, приносит новый кабель. Все в порядке, страница загружается.
Проходит час или два, ночь душная и влажная, наваливается и давит. Из кондиционера хлещет влажный теплый и прогорклый какой-то воздух, липкий. Я перебираюсь с компьютером в «садик». В «саду» есть вентилятор, там прохладнее – но все больше мошек, какого-то мелкого гнуса. Я выкуриваю еще одну трубочку, открываю банку с пивом. Левая стена в «садике» обшита бамбуком, плашки висят на проволоке. Я машинально отодвигаю пару плашек.
За бамбуковой стенкой оказывается еще одна, прозрачная – из пластика. Судя по всему, там точно такой же «садик». Когда глаза привыкают к полумраку, я вижу в соседнем «садике» низкий топчан. На нем лежит голый мужик крупной комплекции, белый. Рядом с ним девушка, крошечная как десятилетний ребенок, и тоже голая. Виновато улыбаясь, девувшка встает и одевается. Я тихо смыкаю бамбуковые плашки.
«Дорога из тюрьмы в свободный мир очень длинная и очень прямая и кончается в общественном саду, где цветут гибискусы и орхидеи. Как медитирующему человеку не заметить в этом некую замену оси сознания?» Джон Бердетт, «Бангкок-8».
День третий, Пном Пень
Утром при свете дня выясняется, что мой номер угловой, смотрит на улицу и на площадь, и собирает городской шум с двух направлений. Выглядываю в окно - машины и моторикши едут через площадь кто куда, без правил. Треск моторов сливается в одно равномерное клокотание. Беспорядочные гудки разного тембра напоминают саундтрек к старому фильму. Гудки учащаются к вечеру, когда город погружается в пепельные, жемчужные сумерки, не испорченные электричеством, поскольку его – уличного освещения – в городе нет, и надо прокладывать дорогу звуком.
Среди машин медленно катится повозка, запряженная двумя быками. В сущности, целый день можно провести, наблюдая с балкона только за тем, как хаотично, бессмысленно – и филигранно, небеспричинно – движение транспорта. Буддизм в чистом виде.
.
Город большой, мало общего с Лаосом, сонным и безмятежным. Днем улицы забиты базарными тентами, от проезжей части узкий проход, где можно разъехаться двум мотоциклам или пройти повозке. Грязь, такой немыслимой грязи я не видел даже на мусульманских рынках. К тому же на мусульманских рынках товар показывают лицом, а здесь эту рыбу (мясо, овощи), усиженную мухами, невозможно не то, что на кухне – в руках представить. Поскольку на базаре вертятся мелкие детки, я хожу как цапля, чтобы не отдавить им руки-ноги. «Тук-тук, мистер!» - цепляют водилы. Если не спят на козлах, конечно.
В Лаосе люди застенчивы, умиротворенны. Черты их лиц спокойны и разглажены. Камбоджийцы, наоборот, нервозны, напряжены, и скрывают внутри, как все забитые запуганные люди, немотивированную злость, ярость.
Вечером, когда выходишь на набережную, на главный променад, стоит притормозить как вязкая городская среда тут же облепляет тебя как пленка. Нищие, зазывалы, сутенеры выныривают из городского потока, как змеи. Кстати, змея главный автохтонный символ южной, равнинной Камбоджи. Олицетворяет воду, подземный проточный мир, жизнь. По легенде, династию первых камбоджийских королей основал индийский брахман-путешественник. Он женился на дочери змеиного владыки из местных, который был знаменит тем, что выпил (читай, осушил) болота в низовьях Меконга. То есть первым сделал водоотвод, дренаж. Научил нацию, которая живет в условиях «полгода дождь – полгода засуха» главному ремеслу жизни, распределению водных ресурсов. Легенда о женитьбе фиксирует приход индийской религии и культуры в мир местного анимизма и культа камней-предков. Подробнее об этом рассказывают в Национальном музее, где уникальные, ни на что не похожие скульптуры Вишну, Шивы, Брахмы, их многочисленных аватар и тотемов, лингамов, а также Будды, чье учение пришло сюда одновременно с брахманизмом, то есть они проникли этаким раздвоенным жалом, и переплелось тут как змеи - ппюс фигуры нескольких королей Камбоджив разных позах, которые - короли - здесь не наместники бога, не обожествленные правители, а натуральные боги, сошедшие в народ для наведения порядка. В национальном характере, думаю, многое этим объясняется.
Вечером я, наконец, подбираю транспортное средство. Это нужно сделать обязательно, найти водителя – чтобы кто-то один возил тебя по городу и за город. Как? Никаких рецептов нет. Просто почувствуйте, что его духи не злы, позитивны по отношению к вашим. Мой провожатый был улыбчивым мужичком без возраста, он водил тук-тук и старый мотобайк, и звался Саван (в Лаосе его звали Таван). После небольшой трубочки я попросил его повозить меня по ночному городу, на скорости. Саван оказался не без чувства юмора, и многие монументы, когда мы пролетали мимо, комментировал через плечо весело:
– Смотри, это стела Независимости, ее подарили французы! Хороший подарочек – ха-ха-ха! хо-хо-хо!!!
– Смотри, это памятник дружбы с Вьетнамом! Мы, оказывается, дружим с Вьетнамом – ха-ха-ха! хо-хо-хо!
"Возвратясь всвое жилище, я почувствовал, что мой дух исчерпал возможности общения с миром, и мне требуется поддержка. Основная ветвь буддизма с неодобрением относится к употреблению ганжи, но с другой стороны, буддизм - не застывший навеки свод правил, это органический Путь, который приспосабливается к настоящему моменту" Джон Бердетт. Бангкок-8.
День четвертый, Пном Пень
Самое высокое дерево называли «Волшебным». На него подвешивали динамик, музыку – чтобы заглушить крики. Звук прибавляли по мере того, как процедура достигала апогея. Конец пластинки означал, что процедура закончена. Людей доставляли на killing fields из тюрьмы S-21. Ее устроили в центре города, в здании школы, или института – не знаю. Теперь здесь музей. Мы приехали сюда после «поездки за город», на закате. Самое страшное в этом месте – то, что реально давит, угнетает – это несоответствие привычной типовой формы – современных белых учебных корпусов, спортплощадки – и осуществленного здесь средневековья. Спортивный инвентарь как инструмент дознания, например. Брусья, кольца, турник. Не говоря – легендарные тяпки. Классные комнаты, разбитые кривой кирпичной кладкой на кабинки (чистая инсталляция, если не думать, для чего цепи, канистры и ящички). Все расфасовано, зафиксировано. Документировано и снято на пленку – в небогатой стране, заметьте. Такова общая черта всех маниакальных, хтонических – краткосрочных или долгоиграющих, не важно – режимов. Документация как самооправдание. Протокол как мотив. Ужас всегда в нарушении единства, внешнего и внутреннего. В несоответствии. В зазоре. В средневековых пыточных подвалах Европы потому и чувствуешь себя нормально, что антураж соответствует. На советском кафеле обычной школы – такой кафель был у меня в детстве, в бассейне – помыслить средневековье невозможно. Однако оно есть, было – и в этом ужас.
«Я миновал книжный магазин, где продавалась новая биография Пол Пота. Заблудшие встречаются и на тропе буддизма, как на любой другой. Пол Пот был монахом, до того, как ему пришло в голову расправиться со своим народом. Иногда реальность смерти становится всеобъемлющей – и неотразимой» Джон Бердетт.
…После тюрьмы я прошу Савана отвезти меня на озеро Boeung Kak. Это гигантский водоем в черте города, до горизонта покрытый плавучими травяными островами. Тут самый лучший – умиротворяющий, элегический – закат в городе. После тюрьмы сюда надо ехать обязательно, точно. Поскольку ты чувствуешь, как тамошние демоны разрывают тебя на части. И только здесь, на краю воды, отпускают. Отступают. Уходят. Такова вообще основная черта этого места, постоянное борение духов. Черных с темными, темных с сумеречными. Сумеречных с пепельными. Голодных со слепыми. И так далее.
Берег озера буквально облеплен бунгало и гест-хаусами на сваях. Деки вынесены над водой, под настилом шуруют в лодках мелкие дети. В баре тренькает регги, рок-н-ролл – стандартный набор. Волосатые дядьки в амулетах и татуировках, одухотворенные девушки с фенечками. Тот же стандартный набор, как будто вся эта гоп-компания перекочевала сюда с тайского Пангана. Сидят в шезлонгах, глубокомысленно щурятся на горизонт.
Украдкой ощупывая карман, где лежит их золотая VISA.
День пятый, Пном Пень
Пару дней назад я написал, что Пном Пень это большой город. Я ошибся, поскольку не видел его окраин. Это не просто большой город, это пятимиллионный муравейник. Гигантский сгусток живой, людской, и мертвой, бетонной, материи. Город, в котором полчаса можно простоять в пробке из одних мотороллеров. Вот почему даже в жару местные не меняют брюки на шорты – поскольку после двух часов метаний по городу на мотобайке я чувствую, что моя кожа покрыта пленкой из липкой гари.
Когда въезжаешь с улицы на площадь, та выглядит забитой людьми на двух уровнях. Первый – те, что на мотоциклах. Второй из стоящих в кузовах, как карандаши в стакане. Биомасса движется, колышется. Маневрирует. Девушка умудряется лавироватьв пробке - и писать смс одновременно. Повторяю, движение хаотично и опасно только на первый взгляд. Камбоджийцы, как и большинство людей в Юго-Восточной Азии, обладают немыслимой, фантастической интуицией. То есть чувствуют на два шага вперед, и способны к гениальным решениям в самой безвыходной, хаотичной системе. Глядя на муравейник, кажущийся, я думаю о том, что с такой интуицией, с таким внутренним знанием эти люди, подучившись в американских университетах, запросто приберут мир к рукам - если захотят, конечно.
...Сегодня я попросил Савана отвезти меня в деревню ткачей. Когда-то, давным-давно, в одном романе я прочитал фразу «мы любили гонять на мотоцикле по деревне ткачей в Камбодже». Что это была за книга, не помню. Но фраза, сказанная с восторженным апломбом, засела в голове. Чтобы выгнать ее оттуда, следовало найти эту деревню.
Водитель Саван хорош тем, что на все просьбы весело хлопает по седлу: «Садись, поехали». За городом путь лежал вдоль Меконга (Пном Пень стоит на его притоке, речке Тонле Сап). Через полчаса мы свернули с трассы, пересекли пальмовую рощу. Под колесами пошла проселочная дорога. Ее красно-бурый цвет – в сочетании с зеленью пальм – есть классическая цветовая гамма здешних мест.
Меконг прятался за домишками, время от времени широкая вода мелькала в створе переулка – и исчезала снова. Только болотный запах говорил о том, что она рядом. Это была единственная улица на всю деревню, или несколько деревень, не знаю. Которые просто перетекали одна в другую. Мы ехали десять, двадцать минут – деревня не кончалась. Наконец я услышал то, что искал. Это был отдаленный стрекот, стук. По мере приближения он усиливался, становился громче и отчетливей – словно в деревне жили не люди, а огромные заводные цикады. Так оно, в сущности, и вышло. Дома, стоявшие на сваях, скрывали под навесом десятки, сотни ткацких станков. Самих машин видно толком не было, какие-то деревянные рамы мелькали там, в темноте. Двигались как перепонки, крылья. И звук, стук. Этот натуральный звук стучащих деревянных поверхностей друг об друга. Что-то вроде кастаньет, только суше, четче. Он шел волнами, ниоткуда. Подступал и накрывал с головой, а потом как волна отпускал, откатывал. И надвигалась новая. В сущности, мы не ехали, а плыли на волнах этого звука.
День шестой. Пном Пень - Сием Реп
Прощаясь, Сованн спрашивает, когда я вернусь. Обещает встретить и отвезти на море. У него нет машины, он возьмет у друга. «Или друг отвезет». И я обещаю позвонить перед вылетом. При выходе на посадку в самолет меня тормозят, я забыл про сборы. Шесть долларов местный рейс, двадцать пять международный. Человек в таких странах вообще платит за любое изменение состояния. Покой/движение, сон/явь, суша/воздух, день/ночь, холод/тепло, дурман/ясность, шум/тишина, жизнь/смерть – чтобы перейти в иное качество, любое, нужно заплатить мзду. Которая в «развитых» странах никуда не делась тоже, и просто «включена в стоимость».
Тишина вообще самый большой дефицит в странах Юго-Восточной Азии. Лаос, Таиланд, Камбоджа – по сравнению с ними наша средняя полоса это резервуар тишины. Байкал, хранилище. Этой тишиной можно и нужно торговать, рано или поздно – так я думаю. То, что тишина есть такой же товар, как вода, секс или марихуана, понимаешь именно здесь. Где 24 часа в сутки все дребезжит и грохочет. Трещит, хлопает. Где люди живут «без глушителя», буквально. Потому что на шумопонижающее оборудование у них просто нет денег. Да и смысла тратить нет тоже. Поскольку сами они к звуковым раздражителям абсолютно нечувствительны.
Город Сием Реп расположен в сорока минутах от столицы. Самолет винтовой, летит невысоко. Плоская как стол страна лежит внизу на ладони. В иллюминатор вплывает огромный мочевой пузырь озера Тонле Сап. Двадцать минут под тобой вода, гладь. Пресное море. Далеко за озером тянется зеленая нарезка полей, лес. Те самые леса, где наши древний Ангкор. Чудо света, древний город, ради которого сюда все едут.
Город «заточен» под туристов – других функций у него просто нет. Это и хорошо, и плохо. Хорошо: все необходимое, от аренды транспорта до интернет-кафе и мини-маркета – под рукой. И неплохого качества, то есть чище, уютнее, стильнее, чем обычно. Плохо: все внимание местных жителей сфокусировано на тебе. Другой заботы у них просто нет.
В аэропорту меня цепляет «малый» на мотобайке. Один доллар до гостиницы с прицелом на каждодневный извоз. Десятка, и он в вашем распоряжении с утра до ночи. Беспроигрышный вариант, поскольку до Ангкора восемь километров, сам древний город тоже раскидист, и без транспорта не обойдешься никак. Правда, «малый» молод, неопытен. Не знает дороги. Мы тормозим на перекрестке, я достаю карту. «Вот гостиница, видишь?» Он печально возвращает карту. «Ну что, поехали?» Он молчит, хмурится. И я понимаю, что он просто не умеет читать карту. Не разбирается в них. Мне становится неловко, его – жалко. «Хорошо, хорошо!». «Прямо, и после второго моста направо!»
У входа в гостиницу он снова предлагает услуги. «Сегодня нет, позвоню завтра». Он печально качает головой: «Все говорят «позвоню-позвоню». Никто не звонит». «Ладно, хорошо» - я готов на все, лишь бы он не грустил. «Завтра в три, здесь».
Гостиница, куда я въехал, оказалась выгороженным посреди города оазисом – что опять же не гарантировало звукоизоляции. Сейчас, например, утро, и когда я пишу эти заметки, слышу как: 1) тарахтит невидимый, но хорошо слышимый трактор 2) стучит по жести молоток, или несколько 3) перекликаются голоса 4) шуршит по бетону веник 5) зудит чья-то холодильная камера 6) дребезжит мой кондиционер 7) играет Ламбада 8) кричит, как заводная, птица 9) журчит вода 10) и лает собака.
Я выхожу на улицу, беру в прокате велосипед. И все тут же становится на свои места. Ни прогулка, ни поездка на машине в таких городах не способны дать эффекта совпадения, рифмы. Для пешехода такие города чересчур подробны, детальны. Навязчивы. А из окна машины, наоборот, все слишком неразборчиво, смазано. Только велосипед сообщает истинный масштаб, рифмует тебя – с ним. Дает относительную свободу, которая состоит для меня в одном только ощущении: ты исчез, растворился. Стал невидимым.
День седьмой, Сием Реп - Ангкор. Гора-пещера
При виде Ангкора сомнений не остается, такое могли соорудить только абсолютные маньяки. "Люди своего царяч", помешанные на собственном короле, одном из богов. Это не храм, это жилище бога. Его пятизвездочный дворец, храм и усыпальница одновременно. Территория древнего города огромна, и сопоставима с Москвой в пределах Садового. Смещение смыслов начинается при въезде. Панораму открывают элегические пруды в духе подмосковных, но вместо усадьбы над пальмами торчит элеватор, цементный завод. Ракетная установка, не знаю. При входе на территорию видно, что храмовый комплекс начертан строго по линейке, и напоминает геометрию Версаля, который тысячу лет пролежал на дне моря, и покрылся каменными моллюсками. Наростами. Струпьями.
…Камбоджа страна равнинная, плоская. Заливаемая в сезон дождей реками. Любая возвышенность – холм, кочка – имеют здесь стратегическое, сакральное значение. Слово «пном», которое есть во многих топонимах, буквально и означает «холм», «горка». Место, где можно поставить храм, и жить в пещере, где тишина, и прохладно. Ангкор и есть рукотворная, каменная гора-пещера. Абсолютно буддийское сочетание, если вдуматься – несмотря на то, что построен храм для богов Индии, их анклава. В нем ноль архитектуры – в том смысле, что пустота не преобразуется с помощью физики в пространство, а внешнее остается внешним и ничего не говорит о содержании. Ноль – потому что Ангкор это искусственный камень, превращенный в скульптуру. Внутри которой прорезаны залы и галереи, ходы и выходы. И в этом смысле Ангкор удивительно антропоморфен, подражает человеку. Чья внешность тоже ведь ничего не говорит о том, что у него под эпидермой.
…Туристов на Ангкор-вате сотни, тысячи. Пустырь с футбольное поле забит машинами, такси и моторикшами. Каждую минуту подваливает, пыля, новый автобус. Из него высыпают группы китайцев, японцев, корейцев. И тащатся через «версальские» поля, изрезанные руслами каналов, тысячу лет как выжженных в прах, в охру.
По счастью, в Байоне, буддийском храме чуть дальше, дело обстоит гораздо лучше. Комплекс полуразрушен, и чтобы осмотреть его, требуется сноровка. Ее, слава богу, нет у большинства туристов. Так что к вечеру я остаюсь в термитнике Байона один – если не считать трех старух, пришедших помолиться Будде в нижнем «приделе» храма.
Хотя никаких приделов в этом храме, конечно, нету.
День восьмой, Сием Реп - озеро Тонле Сап
Увечных в Сием Репе немного, из калек в основном слепые, и это отдельная тема. В руке у такого зажата длинная бамбуковая палка, через плечо на лямке висит коробка для подаяний. На груди маленький магнитофон. Я нарочно прошел несколько кварталов следом, и все это время «гомер» монотонно, без перерыва, пел. Рассказывал под музыку длинную историю. Это к вопросу о слепых сказителях. О традиции, которая в Камбодже, кажется, действует. Я же, глядя на слепого, вспомнил Москву, смешной случай прошлой весной – раз уж сегодня первое марта. Когда в троллейбус на Ленинском влез мужик с белой тросточкой, и стал охаживать всех по коленкам. Пассажиры, само собой, пересели в хвост, слепой устроился на передней площадке один.
И – коротким незаметным движением ладони – протер запотевшие стекла.
…Дорога до озера лежит через пригородные деревни. Дома что побогаче стоят на бетонных сваях, под красным тесом. Победнее – на кривых тонких жердях неизвестного породы. По обочинам в красной пыли играют дети, и машины без конца сигналят, чтобы те не выскочили на дорогу. Чем ближе к воде, тем сильнее запах тухлой рыбы. Когда мы выруливаем на канал, я вижу берега, которые утыканы – как бы это сказать? – не будками, но собачьими конурами. Хижинами размером с коробку от холодильника. Внутри набросаны тряпки, видно, что спят люди. Или смотрят телевизор, который занимает в конуре «полкомнаты». Это рыбацкая деревня, народ живет в будках полгода. Когда наступает сезон дождей, побережье уходит под воду, и они переселяются на склоны холма, в свои «стационары».
Сам холм торчит огромной кочкой посреди плоской – до горизонта – и сочно-зеленой рисовой равнины. Абсолютно немотивированное вздутие поверхности напоминает о божественности камбоджийских холмов, да.
На обратном пути надо будет на него обязательно влезть, так я думаю.
Выход на озеро в лодке стоит 25 долларов. Мотор заводится с пятого раза и стучит как компрессор. Некоторое время мы идем по каналу в эскорте шлюпок, это плавучие киоски, и мелкая пацанва предлагает с бортов фрукты и воду.
На большой воде капитан сбрасывает обороты, становится немного тише. Мы лавируем по улицам «плавучей деревни», главного туристического аттракциона в этом районе пригорода. Зрелище не ахти, те же нищенские хибары, только на ржавых понтонах. Но что-то из дальней детской памяти, забытое и щемящее, поднимается во мне, когда я смотрю на эти скорлупки. На эти щелястые коробки, которые качаются как поплавки, от ветра. Кто из нас не спускал в детстве плот, пусть самый худой, дырявый? не мечтал пожить в дощатом домике, который плывет по бесконечному речному лету – и ты вместе с ним? Возможно, все наши перемещения по глухим странам имеют один корень. Одну основу. Один бессознательный мотив. Поскольку здесь можно, наконец, вспомнить, что мерещилось давным-давно, в детстве. Увидеть, что рисовало воображение. Детские видения, химеры, фантазии – вот что здесь явлено, воплощено. Материализовано. Надо отыскать недостающее, потерянное – так нам кажется. И мы едем сюда, чтобы собрать паззл. Дорисовать картину. По счастью, в странах вроде Камбоджи такое еще возможно..
…На озере свежий ветер, много воды и неба, и это уже – подарок. В странах вроде Камбоджи чистые, равномерные поверхности, как и тишина, в дефиците. И здесь, на воде, ты это понимаешь. Глаз, засоренный избытком деталей в пейзаже, наконец, отдыхает. Всасывает горизонт, чистое пространство. Напитывает изголодавшийся по монохрому мозг цветом, его избытком.
Еще один «подарок» на холме. Здесь монастырь, и впервые за неделю я нахожу тишину. Ничего, кроме шелеста листьев, ее не нарушает. Все звуки внизу, далеко. И только тишину дополняют, оторачивают. Плоская зеленая равнина тянется до горизонта, прерываемая блестящими на закате заводями. Прорезями канальцев. Точками одиноких пальм. И теряется в пепельной дымке, которая висит над полями, сколько хватает взгляду.
День девятый, Сием Реп - Ангкор
Последний день в Сиеме, настроение полный швах. Как сказал бы герой романа «Бангкок-8», «события вчерашнего вечера могут иметь плохие кармические последствия». Для истинного психопата вообразить себе эти последствия не сложно. Воображение работает все дорогу, пока мы едем в Ангкор, я даже не замечаю, что за рулем другой человек, приятель «малого». Какая теперь разница? И снова город меняет масштаб, оказывается другим. Настолько, что я сразу же забываю про «кармические страхи».
Храм Байон стоит не сам по себе, как мне померещилось в первый день, а на въезде в гигантский и последний город великой кхмерской империи, Ангкор-Том. И только открывает череду дворцово-храмовых комплексов, уходящих все дальше в джунгли по мере того как одни короли сменяли других, а новая религия, буддизм, утверждалась наравне с культом Шивы и Вишну, Брахмы. Не то, что изучить, осмотреть все эти объекты, разбросанные на территории в несколько десятков квадратных километров, стоит больших усилий. При том, что большинство из них довольно однообразно по форме, и напоминает интеллектуально-геометрические лабиринты, прочитать которые можно только при полной осведомленности в бытовых и религиозных нюансах жизни той эпохи. На мой взгляд, тратить время на это бессмысленно. Тем более что истинный масштаб Ангкора, понимание формы, в которой выражена власть и вера империи, дают несколько объектов. Их вполне достаточно, чтобы вообразить себе «умышленный» и расчерченный город-сад. Город-мистерию. Город-храм, возведеный миллионами подданых империи, по сути рабами. И рабами обслуживаемый, ежедневно. Большая часть населения занята садово-парковым трудом, то есть без конца прокладывает, чистит, кладет, полирует и вырезает. Другая обеспечивает дворцовые церемонии. То есть гарантирует бесперебойное водоснабжение, прохладу. Ставит свет, музыкальное оформление. Пищу, ложе, благовония. Умащивает и наряжает девушку, которая ночью сыграет королеву змей для короля в одной из башен Ангкора. Куда король должен взойти для совокупления, поскольку божественный статус власти требует подтверждения ежевечерне. И это случится сегодня, как и всегда, после заката.
Что сказать? Пол Пот появился не на пустом месте.
День десятый, Пном Пень – Сиануквиль
Утром при расчете в гостинице мне инкриминируют двойной «overseascall» - так здесь называют международный разговор. У меня действительно был «звонок другу» по поводу кармических неполадок, но только один. После двух минут препирательств мне удается спасти сорок долларов за шесть несуществующих минут с Америкой. Девушка грустно, осуждающе смотрит. Мне становится стыдно, неловко. Ошиблись они, а виноватым чувствую себя я.
Хотя комплексом «белого человека» страдать мне не положено. И тем не менее.
На прилете меня встречает Сованн. Сто лет прошло, а он все также беспричинно улыбается, ласково и радостно пожимает руку. Толстенький, суетливый. Я рад, очень – любое повторение, возвращение в рамках дальнего путешествия воспринимаешь как чудо, как репетицию возвращения вообще, как обещание такой возможности – и смотрю на него, как на родного. Святой человек, так я думаю. Но это ощущение кажущее, разумеется. Как и было договорено, в Сиануквиль меня везет его «друг». Это сумрачный чернявый джигитос в черных брюках и черных пыльных ботинках с длинными тупыми носками. Полная противоположность "бежевому" Сованну. По-английски не говорит, всю дорогу занимается тем, что дергает из ноздрей волосы. Потом, отчихавшись, начинает трещать суставами, не отрывая пальцев от баранки. Еще через некоторое время заводит под нос песню. Ехать три с лишним часа, дорога идеальная, но чтобы обогнать грузовики и повозки, нужно долго ждать «окошка» на встречной. Потому что на встречной все забито теми же повозками.
Ближе к морю на равнине встают далекие сиреневые горы. Пейзаж немного напоминает крымский, если ехать из Симферополя в Ялту. Мы тормозим, перекусить. Столовка для местных, грязь невероятная, но наверняка вкусно. Тыкаю пальцем в блюдо, мясо тушеное со стручками, и мелким горохом, что ли. Стручки оказываются необычайно вкусными, они кисло-сладкие как кизил, с мясом идут идеально. «Что это было?» Официантка, хитро улыбаясь, ведет за занавеску, где кухня. Снимает с полки пластиковое ведро. Открывает крышку. «It’s good for Khmer people!» Раньше я шутил, что никогда не пробовал в Азии тараканов и ни разу не видел слонов. Теперь остались только слоны.
После столовки к треску суставов в машине добавляется мучительный зубной высвист. Но это уже не важно, поскольку машина въезжает в пропыленный Сиануквиль, город с широкими улицами и ленивым, судя по гамакам, населением. За ближайшей кочкой я вижу море. Волны, частые и мелкие, отчего море имеет желтоватый, как и все здесь, оттенок.
Джигит высаживает меня на пляже, и уезжает. Конец пути, приехали. Я бросаю вещи, вхожу в воду. Она теплая, почти горячая. Оглядываюсь. Слева в кустах виднеются деревянные бунгало, мое жилище. Справа на горизонте тянется длинная песчаная коса, утыканная силуэтами деревьев, не пальм. Пейзаж спокойный, никакого агрессивного дизайна природы как в Таиланде. Сплошная элегия.
«…вот и все, и дорога та-та-та выходит к воде…» – начинает бубнить по привычке внутренний голос. "...вот и все..."
Второй день на море, Сиануквиль
Я давно заметил, что когда хочешь сменить очки, сначала снимаешь старые, а потом ищешь новые. Разумеется, безрезультатно. Странная закономерность, да? Бунгало, куда я вселился, стоит на верхушке холма. До пляжа двести бетонных ступеней, дом двухэтажный, я живу на верхней площадке, с телевизором, верандой и «умопомрачительными закатами». Так сообщает рекламный щит у обочины. Еще рекламный щит обещает море интернета, дискотеку и круизы во Вьетнам. Но хозяйка, строгая девушка, на все мои вопросы отвечает отрицательно. Еще вопрос, и она, кажется, заплачет. «Ничего страшного!» - пытаюсь успокоить. «Просто так спросил, правда!»
Она уходит в дом, начинается перепалка. Объект упреков лежит в гамаке, скорее всего это муж хозяйки. Я возвращаюсь к себе на горку, ну их. У меня тут и так подобралась хорошая компания. Сейчас, когда я сочиняю эти строки – вечером на веранде, так и не дождавшись «умопомрачительного заката» – уже минут десять как из-под стрехи выполз Игорь, крупная ящерица размером с руку. Ковыляет Алик, он же Птичий грипп, куренок – поклевать с пола. У него дохлое тельце и непомерно большие, как у страуса, ноги. Которые смешно разъезжаются на кафеле, когда он нервничает. Третий, паук Гриша, размером с пятерню, обычно висит в комнате, на москитной сетке. С Игорем они представляют созерцательное начало. Есть некие неизвестные мне существа, которые раз в час затевают страшную беготню по крыше. Как будто там собралось сто футболистов, и гоняют сто мячей сразу. Я называю их «Эти». Кстати, объедки папайи (которую так хорошо съесть после трубочки-другой) забытые на кухне, утром бесследно исчезли. Боюсь даже предполагать, чьих рук (ног, клювов) это дело. Койка и две черные сабайки, которые забредают сюда без дела, не в счет. Древоточцев, которые скрипят в стенах, не считаем тоже. Говорят, в соседний дом недавно приползла змея. Говорят это добрый знак. Говорят также, что от змей нужно обложить порог дольками лайма. Так что все, хватит писать. Пора на рынок.
Третий день на море, Сиануквиль
И все же интернет я нашел. Не в городе, куда со своим ноутбуком ехать не с руки, а совсем рядом. Под боком. На пляже. Это был огромный и белый как сахар отель. Обычная, класса «люкс», гостиница на две-три сотни номеров. С полчищами официантов, уборщиков, которые здороваются с тобой как попки. И лежбищем скучающих у бассейна постояльцев предпенсионного возраста. Таких отелей по мировым курортам много. Все они, на Маврикии или в Тунисе, Турции, предлагают одно и то же: чистоту, тишину, адаптированную кухню, хорошую винную карту, безопасные экскурсии, фитнесс и т.д. То есть все, кроме страны, в которой ты очутился. За что, собственно, их любит буржуазная часть человечества. И моя буржуазная часть меня тоже. Проблема интернета в таких отелях решается просто, беспроводная сеть есть везде. Правда, некоторые отели предлагают покупать карточки. Но мне почему-то казалось, что камбоджийский отель раскидает сеть по территории абсолютно бесплатно. Вчера, сообразив все это, я дописал заметку – и сделал так. Я немного привенгерился, как говорил в таких случаях герой Малькольма Брэдбери. Я поменял шорты на брюки, чтобы не слишком выделяться – поскольку «буржуи» любят выйти на вечерний коктейль при параде – взял компьютер, спустился на пляж, снял тапки, закатал брюки, прошел по воде на территорию гостиницы, раскатал брюки, надел тапки, поздоровался с охранником, пересек газон, зашел в корпус, нашел бар, устроился за стойкой, заказал выпить – и открыл компьютер. Как я и предполагал, сеть была, и она была незащищенной. …По пути обратно долго стоял и слушал, как в темноте пустой набережной звенят от ветра флагштоки, пустые и длинные. Если приложить к ним ухо, кажется, что попал внутрь колокола. Что ты и есть колокол. А дальше произошла совсем невероятная история. Дело в том, что недавно друзья подарили мне пачку фильмов Антониони. И перед отъездом я «согнал» их в компьютер, на всякий случай. В тот вечер, после флагштоков, я решил, наконец, посмотреть фильмы. Начал с «Затмения», уж не знаю, почему. И сразу попал на сцену, ту самую – где Моника Витти слушает ночные флагштоки. Просто стоит и слушает, ночью в городе. Забыв обо всем на свете. Я смотрел этот фильм сто лет назад, студентом. Но где-то там, на пластинке, где все записывается, и ничего не пропадает, флагштоки сохранились. Просто нужно было, чтобы прошли эти самые сто лет. Чтобы мне на 37-летие подарили «Затмение». Чтобы я случайно взял фильм с собой. И наткнулся в азиатской ночи на флагштоки. Может быть ради рифмы и стоит ехать в такую даль, не знаю. Что касается фильма, то и тогда, и теперь я считаю, что главное его достоинство – в ритме.
Четвертый день на море, Сиануквиль - Бокор
Первых русских я встретил утром, на побережье. Это были две бледные красотки с опереточными именами Алла и Полина. Юристы из Питера. Одна говорила «спасибочки», другая «моречко», так я и различал их. «Пойдемте на моречко!» Ага, это Полина. «Ой, спасибочки» – Алла. На пляже, где они загорали валетом, я просто услышал русскую речь. Но даже если бы они были немыми, я все равно бы не ошибся. Поскольку белесые телеса русских женщин с другими не спутаешь. Так или иначе, я благодарен этим девушкам, да. Потому что впервые за две недели смог поболтать по-русски, наконец-то. Кстати, они оказались не такими уж простушками. А довольно отчаянными авантюристками. Когда они приехали в Таиланд, им не понравилась Паттайя (что может понравиться в Паттайе?). И они рванули автобусом сюда, в Камбоджу. Само по себе предприятие для отпускных клерков сомнительное, одна дорога съедает часов двенадцать. Плюс мифы, что в стране исчезают люди (кто здесь не по своей воле исчез?) Но две большие белые женщины не растерялись. Доехали, и теперь вот загорают, валетом.
После утренних купаний и завтрака – банановыми блинками и кокосовыми оладушками – я пошел на горку, сочинять новую порцию «Дневника Камбоджи». Впереди, раскачивая маленькими бедрами, поднималась по ступенькам местная девушка. В руках у нее был большой поднос, на котором лежали фрукты, цветы и стоял чайник. Лестница упиралась в мою сарайку, других тут не было. И я вообразил, что это несут комплименты от хозяев заведения (ведь я занимал самую роскошную сарайку, в которой была горяса вота). Но я ошибся. Оказывается, за моим бунгало стояло миниатюрное капище. Розовый игрушечный домик, такими утыканы все места в стране, где человек свершает жизнь. Будде, статуэтка которого жила в домике, и предназначались эти бананы. Это с ним она разговаривала, его украшала. Наливала чай, поправляла цветы и ткани.
После обеда поехали в город Кампот, двести километров на восток вдоль берега. Точнее, я хотел подняться в горы заповедника Бокор, гигантской камбоджийской выпученности размером в три-четыре Карадага, у моря. Если быть совсем точным, в место над обрывом, где сохранилась главная химера здешних мест, французское казино 1925 года. И католическая церковь, от них же.
Надо сказать, что колонисты, судя по загородным резиденциям, неплохо проводили здесь время. А заодно, между рисом и каучуком, открыли и расчистили Ангкор, «национальную святыню». И «подарили» ее нации. Не подозревая, что выпускают из бутылки страшного, о, какого страшного джинна. Поскольку отныне все местные вожди будут числить себя преемниками ангкорского величия. И один из них, Пол Пот, в 1977 году скажет знаменитую фразу по этому поводу.
«Люди, построившие Ангкор, могут добиться чего угодно».
При условии, если останутся рабами, конечно. Что касается поездки в горы, то она не состоялась. Дорогу, уходившую в ущелье, перекрыл патруль. Машины не пропускали. Я просил их разрешить пешком, если нельзя на колесах. Но главный кхмер, печально глядя в стол, как троечник, забывший сделать уроки, сказал, что в этом случае они не смогут гарантировать мне безопасности.
С тем и вернулись.
День четырнадцатый, Сиануквиль - Пном Пень - Бангкок
Перед тем как отчалить в Пном Пень, прошел по берегу до рыбацкой деревни. Там, где кончался чистенький пляж соседнего отеля, начиналась чрезвычайно замусоренная береговая полоса, причем сразу. Банки, рваные сети, объедки фруктов – вся эта рвань смотрелась на белом песке, какой обычно изображают в рекламе курортов, довольно дико. Но тех, кто жил в хижинах на воде, это мало заботило. Море было для них не только бесплатным источником пищи, дохода с извоза – но и природной канализацией. Вечным заводом по переработке отходов. И никакой Гринпис никогда не изменит этого отношения, так мне кажется. Под занавес к морю вышли из джунглей коровы, бежевые как линялая солдатская форма, и как солдаты тощие. Заинтересованно, голодными глазами, смотрели на волны, на меня. Снова на море. Коровы и море, более нелепого сочетания не придумаешь. Я вдруг вспомнил, как Сильвия Плат читала английским кровам стихи – когда Хьюз впервые вывез ее в родную провинцию. Об этом есть у него в стихах, я даже собирался переводить, но что-то не сложилось тогда – с этим текстом. Интересно, что в фильме «Сильвия» этот эпизод отыгран. И вообще по многим деталям видно, что сценарий писал человек подготовленный, «в теме». Настолько, что даже после съемок от подлинной истории что-то сохранилось, пусть в эпизодах – но...
«Джигитос» приехал, как условились, ровно в три. Хозяйка бунгало выдала мне на прощание бутылку воды, бесплатно. Так что комплимент от хозяев все ж состоялся. Я сел на заднее, чтобы не слушать, как шофер трещит пальцами. Но в этот раз он только свистел дыркой в зубе, и то недолго. А ехал хорошо, быстро. Уходил с чужой полосы перед носом у встречной, которая уже сигналила и мигала. И домчал ровно к шести, как заказывали.
В пути застиг дождь, кромешный туман – по пять минут и того, и другого. Потом снова солнце, нормальная горная погода, только в миниатюре. Ближе к столице трафик уплотнился, деревни вдоль дороги пошли частоколом, водитель сигналил почти без перерыва. Позвонил Сованн, спрашивал, как дела, все ли у меня в порядке. Прощался, просил не забывать. «Мы, оказывается, дружим с Вьетнамом!» - кричал я в трубку. Он смеялся: «Ха-ха-ха! Хо-хо-хо!»
Святой человек, говорю же.
Потянулся бесконечный пригород. Человеческая масса на обочинах кипела, бурлила. Они варили и жарили, торговали. Играли в мяч и в бильярд, или спали – тоже на бильярде, его пыльном рваном сукне. Молились. Стригли, брили, обшивали. Справляли свадьбу, или поминки, тут же на улице, под тентами. Сверкали, выставленные для продажи, сотни детских колясок и велосипедов. Тысячи кастрюль и чанов, бидонов, шумовок. Десятки тысяч зонтиков и корзин. Миллионы покрышек. Миллиарды лимонов и бананов, манго. Люди, которых я видел, куда-то спешили, ехали. Или собирались в дорогу. Или только что приехали. Загружали тюки – или снимали поклажу с повозок. И снова ехали, газовали. Но странное дело, в пугающем хаосе мне виделся замысел, цель. Не тщетность. Целеустремленность. Я это чувствовал, хотя и не мог объяснить, как именно. С радостью понимал, что мне нравится, по душе этот сумасшедший город. Грязный, шумный, некрасивый и нищенский. Переживший жуткие катастрофы от полного вымирания до тотального перенаселения. Но абсолютно здоровый, энергичный. Населенный людьми, у которых при всем ужасе положения не больное, ясное и открытое, выражение лиц.
Невероятная штука, правда.
День последний, пятнадцатый: Бангкок
Вчера, пока ехали из аэропорта в гостиницу, я понял, насколько Бангкок хорош в сумерках. Неказистые небоскребы погашены, превращаются в черные кристаллы, торчащие в мерцающем море. Ну и меньше заметны помойки, само собой.
Утром под дверь сунули «Bangkok Post». На первой полосе жуткая морда, амбал в оранжевой майке. Поднимаю, читаю. Оказывается, в Бангкоке взяли знаменитого оружейного барона, мега-звезду. Русского. Мужик снят в наручниках, кругом тайские полицейские. Мелкие, по плечо «русскому медведю». Разглядываю лицо – мужик как мужик. Таких рож полно на рейсах Москва-Бангкок в сезон, основная клиентура красных фонарей в Паттайе. После тучных русских баб тянет на миниатюрных смуглых девочек. Возрастная педофилия, нормально.
После завтрака доплыл на челноке до общегородской пристани, пересел на рейсовый кораблик. Подвалила группа монахов, кондуктор турнул меня от борта – оказывается, тут для них места, стоячие. Вот и табличка. Минут двадцать кораблик метался от берега к берегу, сбрасывал и загружал пачками туристов. Моя остановка была не доезжая одной до моста Рамы VIII. Где-то здесь, в переулках, мы жили в первый приезд, четыре года назад. Часто выходили по ночам к реке. С тех пор меня сюда тянет. Наверное, хочу пережить то, первое свое чувство Бангкока. Безрезультатно, конечно.
Здесь есть бар, или ресторан, не знаю – прямо на берегу, под навесом. На бетоне. Неплохо готовят, хотя днем и вечером пусто. Идеальное место, чтобы ощутить тщету города – и свою тщету. Звучит азиатский транс, медленно вращаются вентиляторы. Плетеные кресла пусты, утомлены жарой. На полках зачитанные путеводители, пыльные журналы. Мимо плывут травяные гнезда, вниз по течению. Тоже путешествуют, тоже впустую. Если я напишу стихотворение «Самые печальные места мира», то бары Бангкока будут первыми. Потом Лиссабон, Стамбул. «Печальны бары Бангкока…» - как-то так. Смешно, хорошо.
Под вечер залез на небоскреб «State tower». Шестьдесят четвертый этаж, бар на крыше. Вид умопомрачительный, не успеваешь заметить, как лед растаял, коктейль нагрелся. Публика соответствующая, иностранцы, декольтированные дамы. Официанты в смокингах, полно охраны. И ветер, ветер. После Камбоджи как будто на Луне, правда. Или наоборот, если Луна это Камбоджа. Первый раз я приехал сюда с фотоаппаратом, поснимать на закате. Тогда меня не пустили, нельзя без носков и в шортах. Закат гас, время уходило. Что делать? Я вниз, купил на китайском лотке, первое что попалось. Китайские шелковые шаровары с драконами, белые носки в цветочек. И таким клоуном обратно. Пустили, нормально. Утром специально надел для этого брюки.
...Ночью, на последнем челноке, плыл в гостиницу. Глядя на берег, думал, что люблю этот город за то, с какой легкостью он добывает деньги из воздуха. Из наших иллюзий, представлений. Из плотского и душевного голода. Здесь знают, что миром правит не тот, у кого самая большая бомба, нет. А тот, кто сумеет подчинить себе наши фантазии. И они подчиняют их. Я люблю Бангкок за его меланхолию, неуловимо разлитую по шумным, переполненным туристами улицам. Поскольку нет ничего печальнее, чем утоленная фантазия, ведь ее утоление мнимо. Отсюда и меланхолия. Я люблю этот город за то, что в нем есть редкая, буддийская по сути среда, середина – уже не воды, еще не суши. Этот промежуточный призрачный мир настилов и пирсов, причалов. Мостков и сходен, свай и подпорок. На которых стоит полгорода – и под которыми чавкает и вздыхает главная субстанция Города Ангелов, его содержание, великое ничто.
