Глеб Шульпяков

На "ЖЁЛУДЬ" (07)

 

 

"...Шульпяков — путешественник, только перемещения в его стихах происходят вовсе не в географическом пространстве. Это в очерках Португалия похожа на Португалию, а Румыния на Румынию. Поэт Шульпяков осваивает иное — культурное пространство. И ищет он не впечатлений, а все то же слово. Оттого-то, приехав в Мураново, где мы вправе ожидать от поэта обращений к Баратынскому и Тютчеву, он вдруг оказывается втянут в сумрак бунинских “Темных аллей”. Шульпяков-путешественник ищет не новых впечатлений, а узнавания. Ему необходимо находиться в состоянии dejа vu. Подлинным для него оказывается то, что уже свершилось, и свершилось в слове. Поэма “Запах вишни” — свидание с Чеховым. Герой поэмы то ли Тригорин, то ли Треплев, и то, и другое, и что-то иное. Он экспериментатор, погружающий себя в батискаф имени Чехова, чтобы проверить собственную выживаемость в данных условиях. Подобно борхесовскому персонажу, он пишет свою “Чайку”, при этом изо всех сил стараясь, чтобы “Чайка” у него вышла именно чеховская. Что неимоверно трудно, потому что Чехов оказывается больше “Чайки”, и в текст вторгаются и “Дама с собачкой”, и “Крыжовник”, и, наконец, “Вишневый сад”. Благодаря чеховскому вмешательству оживает пространство. Жив вишневый сад, жив Треплев, жив рубеж XIX и ХХ веков. А в нем прекрасно чувствуют себя и бунинские персонажи. Так создается главное настроение книги “Желудь”. Это тоска, но тоска по мировой культуре. Направление движения Шульпякова-поэта определяется не горизонталью, а вертикалью. И в “Книге Синана” он карабкается к куполу “Айя-Софии” не только за архитектором, но и за Мандельштамом. И восхождение на звонницу храма Усекновения главы Предтечи в Коломенском — продолжение той же вертикали..."

Владимир АЛЕКСАНДРОВ. Правило имен. "Знамя", № 4-2008

 

 

"...Это гармония, возникающая из наплыва мелких, царапающих деталей, неприятностей, внезапных столкновений со смертью, со стихией, с собственной памятью. Многие крупные стихотворения нового сборника Глеба Шульпякова так и начинаются – с наступления хаоса, сора, сорняка. Хаос не эстетизируется, но именно из-за своей растворенности в мелких бытовых деталях и предметах, кажется особенно всепроникающим, засасывающим. И – в пределе – равнозначным смерти – как мусорной, сорняковой изнанки бытия. Мертвое отделено от живого гранью, подвижной и прозрачной, как мембрана. Кажется, даже само название "Желудь" и дизайн обложки, с монохромной дубовой ветвью, связаны с темой древа смерти, с образом дуба, шумящего над могилой поэта. Но желудь – это и зародыш другой, новой жизни. Собственно – жизни. Смерть отступает: мертвое на вид дерево оказывается живым; ружье дает осечку; герой благополучно поднимается на колокольню..." 

Евгений АБДУЛЛАЕВ. Гармония случайных деталей. "Дружба народов", № 11-2007 

 

 

"...В поэмах и больших стихотворениях «Желудя» Шульпяков отказывается от внешней остросюжетности — так ярко заявленной в поэмах «Щелчка». То, что поэт не зацикливается на прошлых удачах, а ищет новых для себя путей, можно только приветствовать, но лично мне как читателю, полюбившему у него именно «приключенчество», — эгоистически хотелось бы продолжения и этой линии. Впрочем, и в своих бесфабульных, «внутренних» сюжетах он сохраняет и напряженность речи, и поэтическое визионерство, и склонность к инфернальной геометрии отражений, лестниц, переходов и закоулков...."

Аркадий ШТЫПЕЛЬ. О книге "Желудь". "Арион" № 2-2007

 

 

"...Глеб Шульпяков изменился. И эта перемена говорит о том, что путь будет продолжен. О чем его новая книга? Можно сказать очень коротко: о мимолетностях бытия. Что имеем — не храним. Потому что мы не знаем, что мы имеем. Или более точно: не знаем ценности того, что у нас есть. Чтобы эта ценностная иерархия возникла, должно пройти время, должна возникнуть дистанция, которая все расставит по местам. Вот тогда, может быть, и окажется, что чуть ли не самое важное в нашей жизни — это случайная встреча в заштатной забегаловке... Но это мимолетное нельзя удержать. И поэтому человек обречен жить прикованным к настоящему, хотя его сердце пронизывает, прокалывает ностальгия... по самому себе. И человек бродит по миру и всюду наталкивается на предметы и детали, которые только подчеркивают, что единственное оставшееся нам — это эпитафии несуществующим вещам, мыслям и людям, которых так хотелось бы сохранить, запечатлев в слове, но и это так же невозможно, как и с вещами. Слово тоже смертно. Вот эта щемящая нота ускользания и звучит в книге “Жёлудь”.

Владимир ГУБАЙЛОВСКИЙ. "Чрез звуки лиры". "Новый мир", № 3-2007

 

 

"...Стихотворения стали короче, словно мир поэта, состоящий из берега и моря, ужимается за счет берега.  В новых стихах Шульпякова время как на ускоренной съемке. Прежде - живопись, ныне - скорее, кинематограф. "Сгущенный" тип письма выходит на первый план. Автор взвешивает послание читателю на весах интуиции, безжалостно высушивая лишнее, избавляясь от пустот и провисаний".

Вадим МУРАТХАНОВ. Путем бумаги. "Московские новости", № 34-2007

 

 

"Поэмы Шульпяков не пишет, а именно рассказывает. В книге две таких поэмы – «Запах вишни» и «Мураново». Обе рассказаны отменно. Никаких эпопей с прологом и эпилогом, просто Подмосковье, дача, «сладкий запах вишни». С лирическим героем как бы ничего и не происходит, точнее происходящее в реальности столь несущественно по сравнению с происходящим внутри него, что впору задуматься, есть ли смысл в физическом, телесном воплощении души. Тело существует как способ душепередвижения, причем, самый неуклюжий из известных. Ну так не об этом речь. А о чем вообще речь? Вишни, какая-то женщина, чужая дача, бегство с нее, размышления в тамбуре о том, как нас зачали… И щемящее чувство второго плана – там, где все происходит по-настоящему, за этими декорациями чеховского вишневого сада".

Андрей КОРОВИН. О книге "Желудь"

 

 

"...С цикла «Запах вишни» открывается иная сторона автора – его аскетический внутренний мир. Можно долго спорить, что «вещественный» Шульпяков ярче и продуманнее, но именно здесь мы натыкаемся на краеугольный камень поэтики Шульпякова, которому восторг и изумление служат лишь средствами. Все дело в том, что Шульпяков – наш современник, а значит, такой же обитатель мира, что и его читатели. Стало быть, и все его проблемы – и предметные, и душевные – при всей их уникальности столь же свойственны и всем нам. Шульпяков моделирует свой внутрипоэтический мир по образу и подобию мира реального, а значит, и задача его не описательная, но собирательная. Как понять себя, осознать себя в мире ... соотнести себя с этим миром, вековыми культурами, яркими пейзажами ... как же оно все работает вместе? Вот этими вопросами и задается Шульпяков, и «Желудь» – лишь проводник, заставляющий человека задуматься еще раз – ну а как же оно все-таки, а?"

Владислав ПОЛЯКОВСКИЙ, Ксения ЩЕРБИНО. Вернуться прежним человеком. "Взгляд" 09.02.07