Глеб Шульпяков

На "КНИГУ СИНАНА"

 

"...«Книга Синана» должна была быть другой и не смогла ею стать. Автор, отчасти он же герой-повествователь, задумывал ее как биографию главного зодчего империи, жившего в XVI веке при Сулеймане Великолепном. Но все не так, все не то, ничего не вышло. Турция не совпала с кризисом героя, но была выбрана в качестве его, кризиса, декораций. Страна, куда давным-давно уехал бросивший семью отец, детская травма и манящая тайна, лишь для отвода глаз прикрытая профессиональным интересом. Одна книга трагически не получилась, но вышла другая, обнадеживающая. Даже несмотря на открытый финал, не дающий ответа на вопрос, жив ли тот, кто всю дорогу убедительно называл себя «я». Даже несмотря на легковесность, которая на самом деле есть следствие скупости на слова. Показательно, что форма исповедального романа вместила и основной очерк теории турецкой сакральной архитектуры, и беллетризованную биографию Синана от самой его многообещающей юности до высвобождающей старости, и даже историю взятия Стамбула Мехмедом-Завоевателем, которую автор стилизует под перевод качественного иностранного paperback’а. Эти уровни, встроенные в роман с твердыми, не подкопаешься, мотивировками, демонстрируют виртуозное владение стилем и вызывают почти физическую радость узнавания... Загадка города осталась нерешенной. Осталась книга, пропитанная холодным знанием и горячим восхищением..."

Ян ЛЕВЧЕНКО. Стамбул контрабандой. Газета.ru

 


"...Можно было бы сказать, что если из Уэльбека вынуть Уэльбека, из Крахта вынуть Крахта, а потом добавить Орхана Памука и добавить венок воспоминаний о пионерском прошлом, то как раз и получилась бы "Книга Синана". ... Текст похож на гипертрофированно мягкое, безвольное рукопожатие. Аллюзии сменяются аллюзиями, зевок волною накатывает на зевок - ряды "адмаргиновских" героев полнятся: гопники (Козлов), яппи-антиглобалисты (Спектр), яппи-любители-развлекательного-чтива (Ревазов), а теперь и глянцевые интеллектуалы, растворившиеся в еврореальности, подобно прозрачному кашне на вешалке в многолюдном офисе".

Владимир ИТКИН. Вешалка. "Книжная витрина"




"...Роман нарочно шит белыми нитками — так что без труда в лишнем человеке по имени «Галип», теряющемся в анфиладе двусмысленных аудиенций и таинственных невстреч, угадывается автор — Глеб Шульпяков, поэт и запойный книгоед. Его первый роман — паллиативный, межеумочный, насквозь книжный, залитературенный — есть не что иное, как попытка забуксовавшего в культуре человека порвать с миром книг, где ты гоняешься за автором одной книги, чтобы написать другую, похожую на третью и повторяющую контуры четвертой. Внутренний парадокс шульпяковской телемахиады в том, что она одновременно про побег в мир иллюзий и таинственных фолиантов — но и про разрыв с этой вселенной, где все имитирует все и оттого найти можно лишь фальшивого отца, фальшивую девственность и фальшивую свободу..."

Лев ДАНИЛКИН. "Афиша"

 

 

"...Автор – один из лидеров поэтического поколения «тридцатилетних». Самое интересное в его творчестве (помимо первого романа и нескольких пьес) – это поэмы, посвященные путешествиям. Ну, например, в Польшу. Или в Тбилиси. Достаточно традиционные поэмы, с внятным, вполне беллетристическим сюжетом... Которые, как ныне становится совершенно очевидным, являлись первым приступом большой прозы. После поэм начали появляться сборники туристических очерков Шульпякова. Описание достопримечательностей и обстоятельств поездок объединялись с жизнеописаниями поэтов и известных личностей. Так шел поиск героя. Вполне закономерно приводя к тому, что следует описывать... самого себя. Хотя бы и в предложенных текстом обстоятельствах. В персонаже, описываемом Шульпяковым, очень много от автора, хотя рассказчик, разумеется, не тождественен ему. Точно так же, как Курбан не тождественен Памуку. Для меня, помимо прочего, «Книга Синана» как раз и является рассказом о том, как автор ищет точку опоры – в себе или в окружающем его мире, в чужой цивилизации или в своей уютно обжитой литературной традиции. Поиски опоры идут наугад (как предуведомляет эпиграф из «Путешествия на Восток» Т. Готье), следовательно, читателя ждет предсказуемо-непредсказуемый финал. И это дорогого стоит".

Дмитрий БАВИЛЬСКИЙ. Белая книга. "Взгляд"

 

"...Хорошо знакомый и с болью прожитый опыт ... лег в основу небольшого, но пронзительного романа о поколении тридцатилетних, рано обретших свободу, но так и не научившихся ею пользоваться. Возможность самовыражаться, зарабатывать и любить в тех количествах, в каких способен молодой организм, оборачивается вакуумом бессмысленности. ... В Турции этот незамысловатый "путь наверх" повторяется в обратном порядке: сначала Галип - приглашенный журналист, перед которым открываются все двери, потом, по случайному стечению обстоятельств, преступник и бомж. Безвыходные ситуации - не лучшее средство от кризиса среднего возраста, но и они способны обеспечить необходимую встряску..."

Ян АЛЕКСАНДРОВ. Сентиментальное путешествие. "Культура" 

 

 

"...Если не ошибаюсь, «Книга Синана» – первый в русской литературе роман о Турции. Написанный, к тому же, даже на этом, внешнем уровне, мастерски, с какой-то зверской наблюдательностью и нежностью. Сочные, с преобладанием розового, зарисовки. Матерчатый, насыщенный, лаконичный стиль. «У парапета выстроились рыбаки: рубашка навыпуск, на спине пузыри. Лес удочек торчал в мыльном небе Стамбула и скрещивался с минаретами. Внизу шуровали пароходы, вспарывая розовое нутро залива». Собственно, рыба, по поводу которой нагроможден весь этот лес удочек и минаретов, плавает тут же, хотя и на втором, более глубоководном, плане. Мелкочешуйчатое, изворотливое детство. Герой Шульпякова – ловец собственного детства. Ловец энергичный, упорный. В стихотворении «Camden Town» (из книги Шульпякова «Щелчок»), похоже, именно он совершал в Лондоне абсурдное жертвоприношение. Только что купленные ботинки «ставил на воду» («...которая покорно / их понесла куда-то в Копенгаген») –  только потому, что они напомнили ему один эпизод детства... В «Книге Синана» мы словно присутствуем при ловле этих ботинок, уплывших двумя лакированными рыбами из Camden Town’а. Неслучайно образ рыбы периодически всплывает в романе. «Рядом тут же вырос мальчишка. “Бир миллион” — опять за рыбу деньги». Возможно, именно отсюда эта страсть героя к плаванию: он постоянно, даже в самых неподходящих местах, пытается плыть. В Москве: «Я раздевался и прыгал в липкую воду, залитую ослепительным солнцем. Плыл, расталкивая мусор. Баржа идет! осторожно! — кричала с берега». В Ташкенте: «Теплая парная вода подхватила и понесла, закрутила на каруселях. Мимо проносились гаражи, смутные какие-то фасады с выбитыми окнами, заборы». Наконец, в Стамбуле... «Посередине пролива меня подхватило течение... Я рванулся, закричал, но течение упрямо тащило под киль». Герой не просто пытается дважды войти в одно и то же течение. Он еще пытается плыть в нем, словно отождествившись с рыбой-детством... «Мимо проплывала кустистая набережная, и мальчишки, выжидая, когда мы поравняемся, прыгали в воду». Стремительное течение воды – антитеза застывшему миру архитектуры. Имперскому миру Книги Синана. Миру отца героя – архитектора, заваленного чертежами, ушедшего из семьи, уехавшего с новой женой-турчанкой в Турцию..."

Евгений Абдуллаев. Архитектура, секс и детство. Неопубликованная рецензия.