Глеб Шульпяков

На "Общество любюителей Агаты Кристи"

Общество любителей Агаты Кристи 

     «Общество любителей Агаты Кристи» Глеба Шульпякова выглядит работой по образованию контекста заново: по переинтерпретации пространства после утраты им смыслов и советских, и вообще старых, классических, присущих ХХ веку. При этом происходит и реинвентаризация «пространственного хозяйства», и переоткрытие его: мир советского человека всё-таки был структурирован иначе, хотя бы потому он был сужен до понятных границ.

     На эту мысль наводит и авторское предисловие: это — метапрограмма всех поездок, бывших, будущих и возможных. Он обозначает свои экзистенциальные координаты — координаты одинокого, даже неприкаянного человека. Это авторская позиция.

     «По счастью, — пишет Шульпяков, — империя развалилась, не успев травмировать наше сознание». Не успеть-то она, может, и не успела, но оставила дезориентированное пространство, которое удерживала прежде в какой-никакой, а всё-таки цельности. Перед постимперским человеком единой системы не оказывается. «…Быть новым русским, — объясняет Шульпяков, — для меня означает: 1) никогда не доверять коллективу; 2) всегда рассчитывать только на себя и самых близких тебе людей; 3) быть лояльным к чужому мнению и не позволять нарушать границу собственной личности; 4) принимая решение, следовать только собственной интуиции, нюху».  Дело в том, что «советская империя держалась на отсутствии выбора. И граждане охотно пользовались этой возможностью… для меня быть новым русским означает — выбирать обходные пути. Никогда не следовать напрямую. Не доверять тому, что лежит на видном месте… никогда не доверять упаковке. Всегда заглядывать за внешнюю сторону экрана. За трибуну».

     Поездки по другим странам ради нащупывания своего — именно таков обходной путь. «Возможно, для меня быть новым русским означает — путешествовать. Искать место, которое можно назвать своим. Поскольку родной город — Москва — больше не кажется мне существующим».

      Странствие для Шульпякова — опыт непринадлежности, «анонимной заброшенности»: причём и в той стране, откуда уехал.

     Это собирание пространства в одиночку. И уж конечно, помимо — насколько возможно! — идеологем и дискурсов, которые тоже форма принадлежности и общности (с теми, для кого эти идеологемы и дискурсы свои): «…для меня быть новым русским означает не уточнять за границей без надобности, откуда я именно. Для того чтобы не быть втянутым в дискуссию о подлостях российской власти…»

     Конечно, это всё не столько о странах и городах, сколько о своём опыте с ними — о специфической конфигурации этого опыта, который мог случиться только с этим человеком только в этом пространстве. «Самые немыслимые совпадения, — пишет Шульпяков, — заблуждения, потери и баснословные находки — случались со мной именно здесь», в Лондоне. О Лондоне рассказано не что-нибудь (такое, что, давало бы читателю некое представление о городе, — характеру города посвящён всего один абзац: «Логика Лондона средневекова…»), но случай единичный и странный — о встрече в сортире закрытого клуба с поп-звездой Джорджем Майклом. «…Я подумал, что это и есть свобода. Та свобода, о которой Джордж Майкл часто пел в своих песнях. Когда совершенно случайно в огромном городе ты встречаешь приятельницу из прошлой жизни. Попадаешь в закрытый клуб на собрание общества Агаты Кристи — и пьёшь за процветание чужого дела. Когда в туалете этого клуба жмёшь руку знаменитому певцу.

   И когда всё это ровным счётом ничего не значит».

   Ключевая фраза — последняя (не зря выделена в особый абзац). «Путевая» проза Шульпякова — испытание фактов на способность существовать в этой атомарности.

    Чего автор «хочет» от страны? Скорее всего, он ничего от неё не хочет. Он позволяет ей высказаться самой, всей совокупностью её неизбежно отрывочно воспринимаемых языков. Автор-герой (именно этот термин хочется ввести, говоря о повествователе в этих текстах: «герой» всё-таки ỳже автора, хоть и назван его именем; это одна из устойчивых авторских поз) подбирает всё — всё идёт в дело, всё имеет смысл, потому что выделенного, особенного, «главного» смысла не имеет ничто. Собирание мира. Просто честное собирание.

     Может быть, избавить вещи от значений (больших, навязанных, вписывающих в контекст) — лучший способ почувствовать их (собственную) ценность?

      «Только велосипед сообщает истинный масштаб, рифмует тебя с ним (с городом. — О.Б.). Даёт относительную свободу, которая состоит для меня в ощущении: ты стал другим. Перестал быть собой, стал невидимым — для себя. Превратился».

      Достроить себя до некоторой воображаемой цельности. Которая всё никак не достигается. Процесс остаётся всё время открытым. Никогда не знаешь, что выйдет и выйдет ли что-то вообще.

    У мира Шульпякова нет центра, влечение к которому создавало бы напряжение. С другой стороны, периферии — сколько угодно: Бухарест в его описании — типичная и безнадёжная периферия, «город на перепутье». Он, кажется, и в традиционно-центральном готов высмотреть «провинциальное» — например, странности, причуды, «глюки» в Вене. По объёму и текста, и внимания о заштатном Кольюре он пишет ровно столько же, сколько об архетипичнейшей Вене, матери городов австро-венгерских, или о не менее знаковом Амстердаме. Ещё меньше текста достаётся (залюбленной и заговорённой, так ей и надо) Венеции — всего несколько впечатлений: слуховых, зрительных… больше всего здесь о похоронах, на которые случайно попал автор.

    Иерусалиму уделено три страницы авторского внимания, причём Шульпяков дерзает воспринять его помимо всех тех больших значений, без которых Иерусалим, казалось бы, немыслим. Город воспринят как клубок чувственных впечатлений, едва ли не сырой, ещё не востребованный понятийными конструкциями материал. Великим религиям оставлен один абзац. А дальше — сплошная «органолептика»: запахи, звуки, краски… «Мусульманский квартал Иерусалима — помесь Стамбула и Каира. Базарный, шумный, грязный, пёстрый. На крюках бараньи туши, кровь течёт по мостовой. Фрукты, зелень, сыры…»

     Оказывается ли здесь решающим объём личного опыта взаимодействия автора-героя с городом? Или это принципиальная позиция?

   

Ольга БАЛЛА. Быть новым русским. Часкор 19.10.2009

 

 

     Новая книга Глеба Шульпякова после выхода романа «Цунами» читается, несмотря на разность жанров, как некое продолжение его художественной прозы. Шульпяков остро чувствует магию места. Поселки и города, в которые он попадает, люди, с которыми сталкивается, подчас не менее фантастичны, чем вымышленные фигуры в его романе. Часто передвижение в пространстве оборачивается для автора путешествием во времени. В Барнауле он узнает провинцию прошлого века, в Ташкенте — перелицованное на восточный манер недавнее советское прошлое, в прибрежном камбоджийском поселке воскресает забытый пейзаж — картинка из глубокого детства. А не тронутый в годы Второй мировой союзными войсками немецкий форт на острове Джерси, напротив, насквозь пропитан ожиданием так и не состоявшегося будущего.

     Тяга писателя к перемене мест — во многом не стремление к, а бегство от. В предисловии к травелогу (в основу которого, кстати, легла заметка «Быть новым русским», написанная для «Новой газеты») автор признается: «…Для меня быть новым русским означает путешествовать. Искать место, которое можно назвать своим. Поскольку родной город — Москва — больше не кажется мне существующим». Оказавшись на расстоянии нескольких тысяч верст от родной-неродной столицы, целенаправленно уничтожаемой, на глазах теряющей любимый автором облик, легче хранить ее в памяти, смешивать и сополагать с чужими пейзажами. Разбирать и собирать заново, подобно детскому конструктору, свой собственный город. Жанр книги определен автором как «живой дневник». И это не столько отсылка к «Живому журналу» с его рефлексиями в режиме реального времени, сколько характеристика нового этапа в развитии жанра путевого очерка. Современники рассказывали, что Белинский, оказавшись во Франции, остался равнодушен к парижским красотам. Минуя их в карете, он, спиной к ним, продолжал обсуждать со своим спутником политическую ситуацию в России.

       Взгляд Шульпякова обращен, условно говоря, за окно кареты — он внимателен к чужому. Сверхзадача его очерков — увидеть в незнакомой стране не друга, не врага и не лакмусовую бумажку для понимания собственной реальности, а равноценную и полноправную иную реальность, во многих точках приводимую памятью путешественника к общему знаменателю с реальностью родной и обжитой. В этом смысле Шульпяков — гражданин мира, один из немногих в современной русской литературе. «Люди, которых я видел, все без исключения куда-то спешили, ехали. Или собирались в дорогу. Загружали тюки или снимали поклажу с повозок. И снова ехали, газовали. Но странное дело, в этом пугающем хаосе мне виделся замысел, цель. Не тщетность.

      В дромомании Глеба Шульпякова видится опыт борьбы с несвободой, протест против российской ментальности. После развала империи свобода выбора появилась. Однако наш человек этой свободой не воспользовался. Одна тоталитарная система сменила другую. Смешно и страшно видеть, с какой готовностью большинство моих соотечественников предоставило мозги для очередной промывки». «Общество любителей Агаты Кристи» — своего рода попытка предпринять что-то для разрушения виртуального железного занавеса, который — после падения занавеса реального — по-прежнему отделяет нас от внешнего мира, существуя в нашем сознании. Между строк травелога читается страх, что с течением времени, обращенным вспять, этот занавес вновь проецируется в реальность.

 

Вадим МУРАТХАНОВ. Путешествие как опыт свободы. Новая Газета 07.08.2009

 

 

     В издательстве "АСТ" вышла книга Глеба Шульпякова "Общество любителей Агаты Кристи". Это книга путевых очерков, путевых впечатлений. Название всему сборнику дал небольшой рассказ о пребывании в Лондоне во время прохождения Лондонской книжной ярмарки и о посещении особенного мероприятия, ужина, устроенного правообладателями и наследниками Агаты Кристи. Шульпяков стремится зафиксировать непосредственные впечатления от своих визитов в разные города мира. Каждому такому визиту может отводиться совсем немного текста, несколько страниц. Вот Бангок с его азиатской суетой, вот оперная Вена, вот марихуанный Амстердам, вот Дубровник, а вот Гданьск. Впечатления перемежаются перечислениями исторических фактов, культурологическими сведениями. Иными словами, это такой вольный путеводитель, блиц-травелог. Забавно - меняются города и страны, но сам наблюдатель, сама суть его рассказа, сам взгляд его остаются неизменными. И неожиданно, приходит понимание, что это все напоминает. Ведь это же - обычное рецензирование, то есть наиболее распространенный журналистский жанр. Только рецензируются в данном случае не спектакли, фильмы или книги, -  а города и веси. Получается такой сборник путевых рецензий.

 

  Николай АЛЕКСАНДРОВ. Эхо Москвы, "Книжечки" 31.08.2009