Глеб Шульпяков

Поэт для филологов? Писатель для писателей? Нет, хотя, конечно, было бы неплохо иметь читателя, который бы знал, что стогны - это площади (вспомним у Пушкина: «и на немые стогны града»). По образованию Глеб Шульпяков - редактор, а не филолог (закончил факультет журналистки МГУ в 1993 году), и доля культурологического снобизма в его произведениях не превышает пушкинско-байроновской дендистской нормы, в двадцатом веке соблюденной Бродским и Вайлем (дополнившими, кстати, мечтания своей советской юности путешествиями, а не дипломами). По внешней судьбе Шульпяков - наш современник с относительно счастливым советским детством, газетной работой в литературной периодике в 90-х, собственной программой на телеканале «Культура», женой и маленьким ребенком. Но это - внешняя судьба. Делать из нее выводы о творчестве писателя так же глупо, как судить об айсберге по снегу на его верхушке. Отблески подлинной жизни можно увидеть в двух романах («Книга Синана» и «Цунами»), нескольких книгах стихотворений («Щелчок» 2001 года и «Желудь» 2007-го), а также в нескольких сборниках эссе и путевых очерков (последняя новинка - «Общество любителей Агаты Кристи» 2008 года).

Но и это всего лишь отблески. Подлинная жизнь начинается в голове читателя. Об этом говорит сам Глеб Шульпяков:

- В литературе меня больше всего интригует то, что рождается в сознании читателя, когда он читает текст, который я написал. Насколько он считывает то, что я хотел сказать, сколько попало в мой текст того, что не зависит от меня - попало интуитивно, поэтическим образом. Что-то в своем тексте я контролирую, но многое пишется интуитивно и считывается - тоже интуитивно и для меня непредсказуемо - читателем. И вот этот темный или, вернее, туманный сегмент - это и есть самое интересное. Произведение - это айсберг, который можно переворачивать, крутить так и сяк - можно не только писателю, но и читателю.

- Герой вашего романа «Цунами», возвратившись из Таиланда инкогнито в алчную и прагматичную Москву, чувствует, что город стал ему чужим. Он говорит: «Единственная доступная мне реальность - облако смысла, рожденное в диалоге призраков - перестало быть кому-либо нужным». Насколько эта фраза соответствует вашему собственному восприятию сегодняшней столицы?

- Мой герой в этом романе, если вы помните, драматург. Смысл его творчества и его жизни - это диалог. Не вопли двух людей, которые не слышат друг друга, а диалог, в котором рождается некий третий смысл. Без этого третьего смысла не только разговаривать, но и жить не имеет никакого смысла. Рождение третьего смысла в диалоге между двумя мыслящими людьми - только оно дает какую-то надежду (или, может быть, иллюзию?), что мы живем небессмысленно. Лучшие пьесы, лучшая драматургия - это рождение новых смыслов из диалога, из столкновения двух воль, порождающих нечто третье. И весь ужас существования моего героя в Москве, куда ему удается вернуться инкогнито по паспорту другого человека, - это осознание того, что здесь этот третий смысл оказывается никому не нужен. В этом городе, который вдруг становится моему герою чужим, каждый настаивает на своем и стремится задавить чужой смысл, навязав другому человеку свой собственный. Это, как давно известно, - путь совершенно пагубный, он ведет в яму и побежденных, и победителей в этой борьбе. Но таковы реалии нашей московской и в целом российской жизни.

- Внешняя тема «Цунами» - это отчуждение города от человека. Но за этим отчуждением стоят прежде всего не здания, а люди, которые неспособны найти общий язык, увидеть друг в друге себе подобных. А не видите ли вы отчуждения в сегодняшних отношениях читателя и писателя?

- Настоящий читатель сегодня отчужден, отторгнут от книжной индустрии. Индустрии не интересен читатель-одиночка. Издательства выпускают книги, обращенные, как раньше говорили, к массам. Этот термин прекрасен в применении к прохладительным напиткам, но в отношении литературы он чудовищен. Все-таки книга, которую ты ставишь на полку - книга, которая становится твоим спутником, собеседником, - эта книга должна найти дорогу к тебе каким-то другим, немассовым образом.

- Вы, очевидно, стараетесь преодолеть это отчуждение через ваш сайт в Интернете, где у ваших читателей есть возможность ознакомиться с вашими работами и прислать свое мнение. Это вам помогает?

- Мои читатели - такие же одиночки, как я, которые ищут ту книгу, которая станет частью их внутреннего пейзажа. Совпадет с ним. Может быть, мои книги будут для такого читателя сокамерником, может быть - новообретенным близнецом. Человек читает и чувствует - это и про него, это про эмоции, которые и он испытывал, но, может быть, не мог сформулировать, вытащить из себя. Проанализировать. Слава Богу, такие читатели есть. Правда, очень редко кто находит в себе силы, чтобы преодолеть стеснение и написать отклик. Забывая, что автору это очень важно. Что автору необходимо ощущение - я пишу не куда-то в свой собственный космос. Что автора невероятно поддерживает очень простая мысль: где-то во вселенной есть галактики, в которых его голос находит отклик.

- «Книга Синана», «Цунами» и ваш новый роман «Фес» складываются в трилогию. У меня создается впечатление, что эти три произведения, вроде бы не связанные сюжетно, объединяет тема путешествия, которое оказывается путем к самому себе. Герой «Книги Синана» теряет любимую женщину и едет в Стамбул, где пытается понять искусство ренессансного зодчего Синана. Этот персонаж, родившийся в населенном христианами селе в завоеванной турками Анатолии и ставший придворным архитектором султана Сулеймана Великолепного, присутствует в книге только через свои архитектурные работы, сплавляющие европейские и азиатские влияния. В «Цунами» уже другой герой, взяв паспорт погибшего при цунами в Таиланде богача, получает возможность пожить чужой жизнью в Москве. А что ждет читателя в «Фесе»?

- Тема «Феса», как и тема двух предыдущих частей трилогии, - это попытка осознать собственное «я», свою принадлежность через это «я» к поколению и - шире - ко времени вообще. Осознать, чтобы преодолеть - и «я», и время, которое ему навязывается. Как? Через вживание в жизнь другого мира. Фес - это город в Марокко, который произвел на меня довольно сильное впечатление, поскольку перед тобой город абсолютно антропоморфный, подражающий человеку и его жизни. Это слепок внутреннего мира человека, явленный в чертах городской застройки. Это само время, визуализированное. Изучая город, ты познаешь самого себя. С собственное сознание и подсознание. Герой «Феса» исчезает из Москвы при неясных обстоятельствах, и попадает сразу в несколько реальностей, которые накрывают его одна за другой. Его душа странствует. Одна из этих реальностей - мусульманская в образе Феса, другая - южно-азиатская, прообразом которой стал Пномпень. В каждой из этих типов реальности герой - или его отделившаяся душа - оказывается своим. Приживается. И там, и тут он находит себя, разного. Открывает в себе что-то новое, что, оказывается, всегда было в нем. То есть эти реальности не чужды ему, как его учили с детства. Идея этого романа - дать почувствовать, что нет плохих или хороших реальностей, как нет плохих или хороших городов. Они просто другие, разные. И чем больше их у человека, тем лучше. Множественность реальностей - свободный к ним доступ - это ведь залог свободы, своей и чужой.

- Не слишком ли это очевидная мысль?

- Ну, мы же знаем, что самый трудный путь - это путь к очевидным вещам, к простым истинам. Что касается нашей страны, то здесь как раз очень характерен отказ понимать другого - как человека, отличного от тебя. Это проявляется и в политике, и в мелочах, в быту. Людям в голову не приходит, что кто-то может думать - чувствовать, даже есть и пить - иначе. По-моему, это как раз достойная писателя задача - показать, что ДРУГОЙ - есть, и часть этого другого есть в тебе. Нужно осознать эту множественность миров внутри себя, внутри одного человека. Внутри человека двадцать первого века есть и Фес, и Стамбул, и Прага, и даже Камбоджа. А путешествия - это такое средство, которое позволяет мне, среди прочего, через другой мир понять ту реальность, в которой я живу. Понять свое время. Это как бы удаленная точка обзора. В «Цунами» герой уезжает в Таиланд, чтобы по возвращении обнаружить новую Москву «нулевых» годов. Новое время, когда сквозь старую уютную Москву проступает новый, уродливый и бездушный, алчный город. Намного более чужой и враждебный герою, чем далекий Таиланд. Город, с которым героя уже ничто не связывает. Реальность двоится и мерцает, и на этом мерцании строится вторая часть «Цунами».

- А какие города вы чувствуете самыми своими или, наоборот, самыми другими?

Моим первым иностранным городом году примерно в 1995-м была Прага - потому что туда раньше пускали без визы. С тех пор к этому городу у меня очень теплые чувства. Но теперь в западном направлении я чаще всего езжу в Рим - это город удивительной энергии, город, который не вызывает пресыщения. Но больше интереса у меня вызывает, конечно, Восток - Иран, Лаос. Когда едешь на Восток, активизируется сознание, в голову приходит масса интересных мыслей. Именно с помощью мыслей - осмысливая увиденное - ты завоевываешь Тегеран, Пномпень или Йезд. Усилием мысли - так же, как герой «Книги Синана» берет Стамбул через понимание шедевров Синана. Вообще «Книга Синана» - это роман о попытке вжиться в азиатскую жизнь и мысленно, и буквально. Долгие годы мы ведь смотрели на Турцию и вообще на исламский мир через стереотипы, какие-то дикие клише. А мой герой пытается эти стереотипы преодолеть. И это - его взятие Константинополя.

- Давняя православная традиция рассматривает взятие Константинополя в 1453 году войсками османского султана как историческую трагедию. А вы эту военную операцию описываете чуть ли не с восторгом.

- Османская империя, вопреки тому, что о ней рассказывали в своих книгах и статьях энтузиасты возврата креста на святую Софию, была государством мультикультурным, причем экономически более передовым для своего времени, чем Византия. Поэтому с Константинополем и случилось то, что случилось. В Стамбуле были привилегии у мусульман, да - но иноверцы жили в своих собственных кварталах и сохраняли свою веру и культуру. Нося отличавшие их от мусульман знаки на одежде и платя несколько завышенные налоги, они в остальном неплохо уживались с мусульманами. При османах город расцвел заново и стал перекрестком мировых торговых путей - может быть, еще более важным, чем при Византии. Что же касается византийцев, то вспомните - в критический момент от Византии отвернулся весь христианский мир. Никто не подал им руку помощи. А ведь стоило Папе Римскому проявить волю к спасению Константинополя, прийти, договорившись с западноевропейскими государями, на помощь - и османы Константинополь не взяли бы. В те дни ситуация балансировала на грани, султан собирался вот-вот снять осаду города. Да, взятие столицы Византии было делом жизни султана Мехмеда, но турки были великими прагматиками, и понимали, что если придет помощь с Запада, погибнут осаждавшие, а не осажденные. Но помощь не пришла, и византийский император со своим городом-государством должен был исчезнуть.

- Глеб, ваши стихи невозможно понять без ритма, музыки, интонации. Тут нужна готовность к восприятию и тонкая музыкальная настройка читательского слуха. Но ваша проза - она, кажется, внятна и пятикласснику. Никаких замысловатых метафор, потоков сознания, всего этого псевдомодернизма. Но, читаясь удивительно легко, эта проза очень насыщенна, в ней есть и настроение, и куча полезной информации нон-фикшн. Как вам удается добиться такого эффекта?

- Перед тем как начать писать книгу, мне надо услышать, на какой ноте, в какой тональности она будет написана. Это идет от стихов, наверное. Я не люблю выражение «проза поэта» (обычно она предполагает какие-то стилистические кучерявости), но верный тон надо ловить не только в стихах, но и в прозе. В «Книге Синана» звук был беззащитный, хрупкий, прозрачный, нежный - особенно в местах, где пишется от первого лица о путешествии героя по современной Турции, о его детстве. В «Цунами» звук более фантастичный, волшебный и рваный, болезненный одновременно - в нем предощущение катастрофы. В «Фесе» тоже есть тон, но это уже не музыка - это скорее ровный звук, гул. Помните у Мандельштама - «Шум времени»? Так вот в «Фесе» это время - гудящий тоннель, из которого героя выбрасывает то в одну реальность, то в другую - до тех пор пока он не обретет собственное «я». Или окончательно его не потеряет.


Беседовал ДМИТРИЙ БАБИЧ,
обозреватель РИА Новости

Впервые «Гений места», главная книга Петра Вайля, вышла в «Иностранке» в середине 90-х, когда слово «Россия» во внешнем мире ассоциировалась со свободой. Да и журналов, обладающих адекватной «Гению» свободой, внутренней – кроме «Иностранки» – тогда (и сейчас, кстати) не было.
Когда «Гений» вышел книгой, Вайль в России уже был инициатором знаковых для того времени изданий. Я имею в виду книгу «Рождественских стихов Бродского», которую Петр Львович составил – и сборника «Пересеченная местность», куда собрал «путевые» стихи поэта и авторские комментарии к ним. То есть, по сути, именно Вайль представил нам поэта путешествующего.
Все эти книги – как и «Гений», и «Русская кухня в изгнании» – вышли в «Издательстве Независимая Газета», в его золотой недолгий век. Который, хоть и был коротким, но оставил на наших полках книги, которые не то что убрать – переставить невозможно.
Конец девяностых вообще был временем по-настоящему Больших Книг (не путать с одноименной премией и нашими временами). Книг, которые определили – как я теперь понимаю – внутренний пейзаж людей целого поколения, моего, во всяком случае. Те книги – через одну-две, практически – становились событиями, настоящими. То есть перешагивали рамки литературы или философии, поэзии – и вторгались в жизнь, незаметно изменяя ее внутренний ход, само развитие мысли.
С книжками «Иностранки» под мышкой тогда многие впервые пересекали границу – поскольку ни путеводителей, ни интернета, ни специализированных изданий про путешествия тогда не было. А «Гений места» уже был. Хотя, конечно же, не для путешествий писалась эта книга и не роль культурного путеводителя выполняла.
Назначение «Гения места» заключалось – и сейчас это отчетливо видно – в другом. В нужное – еще как нужное! – время «первой свободы» Вайль показывал очень простую и вместе с тем труднодостижимую вещь: пересекая границу с внешним миром, помни, что мир открывается только тому, для кого он не хуже или лучше собственного, а другой.
И – второе – что только через другого ты можешь познать себя.
Очень важный момент, между прочим.
Теперь, когда мы знаем, чем всё закончилось – то есть с какими теперь словами внешний мир ассоциирует Россию – я вижу, что Пётр Вайль был и останется для меня прежде всего образцом свободного в литературе и жизни человека. Русским европейцем и просветителем поневоле – в короткий век русской свободы, который закончился, увы, не русским европеизмом, а азиатчиной.
Через «Гений места» Вайль передавал читателю эту стратегию, форму познания и самопознания – себя через живой материал внешней культуры, чужого мира. Удался ли ему этот русско-европейский, по сути, эксперимент? Основанный на опыте собственной жизни – и жизнью подтвержденный, оплаченный? На этот вопрос каждый, кто читал и любил Петра Львовича, должен ответить сам. Что касается меня, то – разглядывая себя пристально – я могу утверждать: да, удался.

Ульяновск стоит на взгорье между великой Волгой и укромной Свиягой. Расстояние между реками пять остановок на трамвае, но текут они — парадокс — в разные стороны. Ниже по течению Свияга впадает в Волгу и (опять парадокс) возвращается в Ульяновск — правда, уже в качестве великой русской реки. Пешка становится королевой.
Оба потока образуют внутри города тихий омут. Эту тихушность, неподвижность симбирской жизни лучше остальных выразил Иван Гончаров в «Обрыве». Писатель, родом из Симбирска, списал его с тутошних оврагов, и даже родословная его «обломовщины» — тоже отсюда, из этих сонных лощин и заводей.
Любимое место городских шатаний, гуляний — эспланада. Это часть гигантского мемориала, под которым к юбилею Ленина в 70-м исчезли кварталы знаменитой симбирской набережной. Таков был второй удар. Первый, когда в Ульяновске разом уничтожили все культовые сооружения, нанесли до войны. В результате чего полностью утратился высотный, парадный силуэт города.
Архитектура мемориала сама по себе вполне эффектна, поскольку явно «переперта» советскими проектировщиками с работ Корбюзье, и неплохо «переперта», кстати. Единственное, что ее портит сегодня, — это облупленность, поскольку старение материала убивает подобную схематичную архитектуру в первую очередь.
На волжских откосах местный бизнес лепит горнолыжные спуски, хотя строить здесь нельзя из-за оползней — вечной симбирской проблемы. Спуски начинаются прямо от мемориала, встал и поехал. Собственно Ульяновск — это единственное из виданных мною мест, где на горных лыжах можно съехать в самом центре города. А что? SPA-курорт «Горки ленинские». Нормально.
По аллеям эспланады гуляют стройные загорелые девицы. Их количество в городе ошеломляет; кажется, что попал не в провинциальный городок, а на модный морской пляж, настолько расслабленное, отпускное выражение лиц (и ног) у девушек.
По эспланаде народ вышагивает мимо памятников. Разных времен и разным, часто противоположным, фигурам — Ленину и Карамзину, Гончарову и Марксу, Пушкину и Ульянову-старшему — эти памятники, выставленные в одном месте, придают физиономии города комичное выражение. Что примиряет с бессмысленным сочетанием «Родина Ленина», «приваренным» к волжскому городку, казалось бы, намертво.
В советское время туристический поток «по ленинским местам» был принудительным, а потому неиссякаемым. Теперь жители придумывают новые «аттракции». Про горные лыжи я уже рассказал, очередь буквы «Ё». Букву придумал Карамзин, которого тут считают своим. Отсюда и памятник, больше смахивающий на надгробие. Неподалеку от «Ё» стоит настоящий шедевр — монумент Марксу работы Меркурова 1921 года, один из лучших, на мой вкус, в этом жанре. Отец новой религии выступает из кучи черного гранита как шахматная фигура — он как будто раздавлен тяжестью сыгранной им партии.
После войны Сталин методично вытеснял образ Ленина из массового сознания. Коснулись эти фрейдистские дела и Ульяновской области. С ее доски одну за другой убирали наиболее важные фигуры — прибыльные районы, прирезая их к соседним областям. Так из богатейшей область превратилась в скудную. На которую алчно поглядывают разве что самарские (для Ульяновска они, как для Москвы питерские).
В этой «обыкновенной истории» — вполне провинциальной, советской — есть один «ход конем». Атипичный случай, ради которого этот очерк и пишется. Дело в том, что прямо на территории центра города (и совершенно самостоятельно от ленинского мемориала) функционирует удивительное образование — Музей-заповедник «Родина В.И.Ленина». Когда-то музей создавался под вождя, но к вождю давно имеет формальное отношение. Цель заповедника другая, а именно: воссоздание старого Симбирска.
Пока кварталы старинных русских городов распродают и разрушают под новую застройку — повсеместно, в масштабах страны, а не одной-двух областей (как ведущий передачи «Достояние республики» я знаю, о чем говорю) — в Ульяновске, наоборот, старые домики выкупают и реставрируют. Пока добивают Москву и Казань, Самару и Архангельск, пока закатывают под бодрую облицовочную плитку фасады старой Пензы и Орла, Калуги и Тулы, в Ульяновске выкупают, расселяют, ставят на охрану, реставрируют и открывают музеи. Восстанавливают целыми улицами, кварталами. Воссоздавая самое важное и ценное что можно — историческую среду.
Парадокс, но имя идеолога разрушения империи, уничтожения ее культуры, имя человека, чей преемник сделал восстановление даже связи с этой культурой невозможным через физическое истребление ее носителей, — именно это имя спасло от разрушения один-единственный город. Точнее, несколько его улиц. Такая вот рокировочка.
Все остальное в Ульяновске абсолютно типично. Местный капитал при полном взаимопонимании с местной властью «разыгрывает» остатки старого города, то есть уничтожает его тупо, варварски — как это у нас теперь принято. Новые кварталы выдвигаются вплотную к историческим, кольцо вокруг них сужается, петля затягивается. Единственный, кто оказывает сопротивление, — музей-заповедник. Причем исключительно благодаря личному небезразличию тех, кто эту оборону занял (а уж потом благодаря федеральным деньгам и законам). Эти люди, Александр Зубов и его команда, при знакомстве вызывают стопроцентное восхищение, недоумение — что в наше время есть те, кто упрямо, фанатично предан безнадежному в общем-то делу. С другой стороны, где, в какой еще стране уникальный музей под открытым небом должен охранять себя от собственного города? От своего же государства? В том-то и дело.
— Как же так случилось? — спрашиваю я местных. — Как вышло, что в таком тихом, элегическом городе могло такое вырасти? Я имею в виду Ленина… Где, в чем причина?
Но местные отвечают мне: «Извините!»
— Мы вырастили пай-мальчика, — говорят они мне. — Отличника, медалиста. А вот что он делал у вас — это вопрос, да.
…И раньше, в университете, где нас насиловали ленинскими работами, и теперь, на «родине вождя», мне все равно непостижимы корни, мотивы. То, что тихушный Симбирск есть родина Обломова — да, понимаю. Вижу. Но Володя Ульянов? Кучерявый юноша, окончивший гимназию Керенского-старшего с медалью? Откуда в нем — полунемце, полукалмыке, полуеврее, полурусском — взялся этот штольцевский, сектантский, аввакумовский фанатизм? На каком из генных уровней он был прошит? Кем из предков заложен?
А может быть, все дело в шахматах, которые он так любил. Почему бы нет? Быть хладнокровным в победе и проигрыше; уметь жертвовать реальными фигурами для достижения конкретных целей; безжалостно пожирать на пути к этой цели фигуры противника, какими бы значительными они ни были; использовать абстрактную теорию для решения сугубо земных, практических задач — это ведь типично шахматные, гроссмейстерские свойства. А марксизм, которым тогда все увлекались, лишь попался под руку. Стал вроде шахматного учебника. Он просто «сыграл» на нем, сделал блестящую партию. Вышел пешкой в королевы («Есть такая партия!»).
А уж потом случилось то, что случилось.
«Нет, не букве тут надо памятник ставить, — говорю я себе. — Не букве, а шахматам, старинной восточной игре».
Ведь и аппетиты местной власти, и ее «конкретные» цели — это все приемы из арсенала их предшественника. Великого гроссмейстера, злого гения шахматной комбинаторики. В шахматы по крайней мере он играть научился здесь, это точно.

СПРАВКА "НОВОЙ"
«На территории федерального Музея-заповедника «Родина В.И. Ленина» (174 га) под государственной охраной находятся 64 памятника архитектуры и 16 памятников истории, среди которых:
— Музей «Симбирская классическая гимназия»
— Музей «Народное образование Симбирской губернии в 70—80-х годах XIX века»
— Усадьба И.А. Анаксагорова, «Музей городского быта конца XIX — начала XX века»
— Усадьба Черновых, музей «Торговля и ремесла Симбирска»
— Усадьба А.И. Сахарова, музей «Симбирская фотография»
— Усадьбы Жарковой, музей «Симбирское купечество»
— Усадьба Языковых, музей «Симбирская метеорологическая станция»
— Усадьба Мачевариановой, музей «Градостроительство и архитектура»
— Особняк фон Брадке, музей «Симбирский модерн»
— Здание Пожарного обоза, музей «Пожарная охрана Симбирска — Ульяновска».
В октябре 2008 года на совещании у губернатора Ульяновской области было принято решение понизить статус музея и объявить его «достопримечательным местом» регионального значения, сократив территорию до 6,5 га. В случае осуществления этого проекта сохраненная территория с жесткими режимами застройки и требованиями к правилам сохранения памятников истории и культуры попадает под контроль региональной власти и теряет значение «Музея под открытым небом».