1.
Я помню эту карточку с тех пор,
как помню сам себя.
Она стояла в комнате у мамы.
Вот прадед, отец Сергий:
ряса в горчичной сыпи
– сельский священник.
Вполоборота матушка
(на плече ладонь лодочкой).
Он смотрит прямо, она
чуть в сторону.
Строгие, сухие лица.
И темная портьера за спиной.
Я и теперь помню
каждую складку.
А через месяц –
донос,
арест.
Поп, священник!
«Украл ведро картошки».
И нитка распустилась.
Не стало матушки Екатерины.
Исчезли поповские дочки.
Разорили церковь.
Только на карточке
ни намека
– как будто они
смотрят в другое
будущее.
В наше время
моя мама отыскала их.
Каждый год навещала.
Говорила:
«Поеду-ка я к тетушке из Южи…»
«Давно не была я у тетушки из Шуи…»
«У тетушек Нины и Ани из Плёса…»
«У тетушки из Ки-неш-мы…».
Пока последняя из них не умерла.
Так карточка попала к нам.
Я увидел ее снова
совсем недавно,
когда разбирал вещи.
Теперь это было зеркало.
Нос и рот, брови
глаза и даже его руки
– были моими.
Если бы не борода и ряса...
Как затемно встали;
переправу и как
тряслись на подводе;
жирных грачей на пашне
и фотографа, который
всё отводил взгляд
– я мог это представить.
Но в тюремном подвале?
Или на допросе
– человека с моим лицом?
Священника?
Нет, нет и нет.
Ведро мерзлой картошки –
я и теперь слышу,
как она стучит по доскам.
А то село на Волге называлось
– Саметь
2.
Теперь из уважения к усопшему
прошу всех выключить телефоны.
Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.
(десять утра, а такая темень, и как они живут в этом городе – нет, здесь прямо к воротам – и у цветочного магазина остановите, пожалуйста)
Блаженны плачущие, ибо они утешатся.
Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.
…и лодка вплывает в часовню.
(проходите, вы мешаете – простите, а где можно свечку? – цветы, цветы кладите)
Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.
Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.
Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.
…и лодка тонет в цветах.
– Родные и близкие могут попрощаться с покойным… Прошу вас, мужчины, когда соберут цветы и венки, возьмите в ногах два шурупа, ими надо прикрутить крышку. Там, где голова, пусть возьмут двое. Автобус ждет на улице.
..и лодку волокут по кирпичной воде города.
(все почему-то усатые, вы заметили? – и ни одной женщины – пузом чуть венки не свалил ваш батюшка – а всё мать: музыка, музыка; мог бы стать великолепным физиком – шестьдесят лет вместе, господи, шестьдесят лет… – как вы думаете, там курить можно?)
«Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими».
…и лодку выносят на берег.
(а где голова? – нет, что и говорить, место удобное – тогда вы здесь, а мы здесь – хорошо – готовы?)
«Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть...»
…и лодку опускают на дно.
(почему она не пришла, ведь он столько для нее сделал! – тише, тише – что? – где крест? – крест давайте!)
…и волны земли захлестывают лодку.
Она тонет.
…………………………………………………………..
(рюмку, пожалуйста – вот так, а сверху хлеб – какая хорошая фотография – нет, не ждем, давайте без них – у всех налито?)
– Знал он и успех, и творческие взлеты, и коварство учеников…
(мне тоже – вот моя рюмка – всё-всё, достаточно)
– …но был отзывчивым, добрым человеком. Для всех нас, его коллег и учеников, родных и близких…
(а это как называется? – кутья?)
– А я хочу выпить за физика. Отец в музыке сделал открытие, потому что у него была голова физика…
(потому что отказался писать об этой бездари – и всё, двери закрылись – да, независимый был человек, неординарный – неуживчивый – упрямый – cветлая ему память)
– Когда он взял меня к себе, он сказал – я дам тебе отмычку. Не нужно таскать связку. Но исполнители, вы же их знаете: «А зачем мне это?»
(я тот год хорошо помню, он приехал в Ленинград на голое место, буквально, и все из-за одной встречи – но всегда заботился, всегда как отец родной – а потому что военное детство, голод – и высокую планку, всегда по максимуму – как вы говорите имя этой девочки? которая в Венской опере, ученица? – доску на аудиторию мемориальную, заявление прямо завтра же, не тяните – постойте, вы уже уходите? – да – я провожу вас)
………………………………………………...
– Следующая остановка Адмиралтейская. До Адмиралтейской троллейбус.
– Снимали дом на море, съезжались – тетка из Алма-Аты, дядя из Питера, мы. Мне тогда, правда, всего шесть лет было. Но кое-что я помню. На море тогда шторм был, никто не купался. И вдруг дядька – в воду. Через пять минут исчез из виду.
– Билетики берем, передняя площадка – кто без билета?
– Я испугался. Дядя Олег утонул! А взрослые вино хлещут. И тогда мой отец…
– Без сдачи? Поищите…
…и лодка плывет под землей, плывет над водой.
– …тогда мой отец посадил меня на плечи. Видишь? А что «видишь»? Только серые волны. Но потом, точно – размером с перечную горошину и перекатывается на волнах. Голова. Исчезла, потом снова. И все ближе, ближе.
«Ибо они унаследуют землю».
– …он возвращался.
3.
……….…под Новый год, когда
мы переехали. И вот я очутился
среди гирлянд и ёлок на Кузнецком.
Мне в новый дом хотелось лампу
купить – и я бродил по лавкам.
Но лампы не нашел.
И в сумерках на улицу вернулся.
Утаптывая желтый снег, я шел
к метро, на все вокруг предметы
бросая как бы прощальный,
предновогодний взгляд.
И вдруг увидел вывеску,
книжный магазинчик
– из прошлой жизни
лавка букиниста.
Та же неудобная лестница,
низкая притолока и
пузыри линолеума те же.
Сиротский запах старых книг.
Постой, откуда он возник?
Плешивый, сгорбленный
– от книжных стеллажей
он словно отслоился
откашлялся и тихо извинился –
а я кивнул и к полкам отвернулся.
Здесь было все, о чем
я в юности мечтал.
По бросовой цене,
почти что даром.
Мне эти книги не скупить
– спасти хотелось.
Тогда плешивая старуха
из-под пустых коробок
вытащила одну.
– Вот, посмотрите.
И протянула мне знакомый томик.
Он раскрылся с хрустом
– точно вчера из печати.
«Давно уже привык я
укладываться рано…»
И время отмотало пленку.
Луч солнца упал на парты.
Я услышал скрип паркета
и запах мокрого мела.
Увидел штору;
кремлевскую за шторой башню.
И ту, которая вот-вот
в аудиторию войдет.
Тогда эту книгу
мы читали в очередь.
Зачитанной
она и осталась в памяти.
А эта сорок лет
пролежала нетронутой.
Для жизни, но какой?
Ведь даже старой
у нее не было.
– Ну что, берете?
…эта книга
была похожа на меня:
полжизни позади, а как будто…
– Да, пробейте.
… и не начиналась.
В ней было обещание
– но чего? И я
нес ее бережно,
как птицу.
…………………
Дни безвременья,
дни солнцеворота.
Когда уходит старый, а другой
еще невидим за речной дугой
– там, на отмели,
вечная Саметь
летит вниз крестами
и вечно молодой дядька
скрипит мокрой галькой
– там над темной водой
разговаривает с грачам
прадед-священник.
Еще одно усилие, и я
услышу, что он говорит.
Из подворотен
музыка летит.